— Вдруг кто-то решит раньше времени сбежать, — сказала она, с тревогой глядя вверх. — А тут я!
Инженер технадзора и прораб Петр, уже взявшие высоту, подхватили меня у самого люка под руки и втянули на чердак. Я кралась вслед за ними по шатким мосткам, проложенным поверх ватного омута из желтого утеплителя. Казалось, если я случайно оступлюсь, то провалюсь сквозь эту мягкую пелену прямо на головы соседям. В лучах света, проникавшего через маленькие слуховые оконца, плавно вальсировали пылинки и пахло нагретым деревом.
— Осталось только покрасить и утеплить, — отрапортовал инженер технадзора под заискивающие улыбки прораба Петра и инженера-куратора из Жилищника. — Акт, наконец, подпишите?
— Когда утеплите и покрасите, тогда и подпишу, — заявила я с независимым видом. Мы преодолели тревожный спуск и я уже была в относительной безопасности рядом со скучающей Марией.
Лица их мгновенно угасли и приняли привычный сосредоточенно-тоскливый вид.
— Я подслушала, — шепнула мне Мария на прощание, — они считают тебя стервозной истеричкой.
— Все-таки молодец у нас глава управы. Хороший человек!
Встреча Народного совета началась с россыпи комплиментов от председателя Алексеева в адрес Маргариты Степановны.
На днях она нанесла визит в страдающий от хорды квартал и провела немало времени за конфиденциальной беседой с начальникм участка.
— И что, помогло? — спросила Мария.
— Маш, ну ты же понимаешь… — грустил председатель Алексеев. — От управы тут мало что зависит. Хоть полиция теперь на вызовы приезжать стала.
— Слабый у вас там народишко. Дрянь! — проворчал товарищ Лебедев, глядя на всех исподлобья. — Надо было вам ночью собраться и стройку зажигалками закидать, а вы под этих воров стелитесь.
— Ага! — передразнил его председатель Алексеев, — а потом все по статье пойдем. И я, и Ольга Ивановна, инвалид второй группы, и Борис Владимирович после инсульта. Мы все нормальные люди. Работа идет, ждем результатов. У главы управы папа — сами знаете кто, — рассуждал председатель Алексеев. Выражение лица у него стало мечтательным. — Личный друг президента.
Мария громко фыркнула, выразив свое презрение. Председатель Алексеев ее выпад проигнорировал.
Первым, что запомнила Маргарита Степановна в своей жизни, был мягкий, иссиня-черный купол неба, накрывший ее и землю.
— Папа, что это? — спросила она.
— Это звезды, — ответил отец.
Задрав голову, Маргарита Степановна смотрела вверх, на драгоценное, холодное сияние. Звезды казались такими большими и близкими — она точно сможет достать себе одну.
— А где звезды находятся? — спросила она с надеждой.
— В космосе, — коротко сказал отец.
— Давай сходим в космос за звездой! — предложила Маргарита Степановна.
— Обязательно сходим.
Трава в поле, где они гуляли, была выше Маргариты Степановны и кузнечики стрекотали оглушительно. Ночь обнимала синим, бархатным теплом. Вокруг мелькали тени взрослых, но Маргариста Степановна никого из них не помнила, кроме отца — его шершавого, толстого указательного пальца, за который она хваталась своей маленькой ладошкой. Потом, когда семья переехала в Москву, в ручке Маргариты Степановны помещались уже три отцовских пальца.
— Не косолапь, — говорил он. — Смотри, как я ноги ставлю.
Маргарита Степановна запомнила его огромные коричневые туфли, которые он переставлял мысками строго вперед. Сосредоточившись, она стала ставить свои ноги так же. Ее с братом отправили в детским сад. Поначалу она ненавидела это место, потом привыкла, хотя так и не полюбила. Отец постепенно превратился в тень, возвращавшуюся домой поздно — уже после того, как Маргарита Степановна по строгому указанию мамы отправлялась в кровать. По утром отец быстро завтракал и уходил на службу. Они виделись мельком. У Маргариты Степановны были школа, домашка и друзья. Жизнь текла по распорядку.
Начитанная мама и школьные уроки литературы растили внутри ощущение, что писатели — особенные люди. Талант возвышает их над всеми остальными. Они — полубоги, величественные силой своих слов, которыми они, как иглами, прошивают сознание людей. И Маргарита Степановна хотела так же, как и они, лишится плотского бытия, переродившись в текстах, и сигануть в вечность. Она хотела быть как Кундера, Вишневский и Бунин, складывать слова в точный, изящный узор и дурманить, чаровать, пьянить… Смело и искусно, как они, расшивать звенящими нитями невыносимо прекрасных историй мягкие, податливые складки окружавшей ее невзрачной реальности. Маргарита Степановна мечтала написать великий роман. Обязательно о любви, родившейся, как сон, под мягкими облаками, парящими над благословленной золотым солнцем землей. Всюду запах горячей травы и люди живут в полную силу, настоящими чувствами и событиями — великой любовью, что завещана была предками в стихах и в прозе.