Куратор из Жилищника горячо спорил с хипстером-прорабом о том, что и как следует ремонтировать, тряс сметой и требовал устранить все нарушения. Царила атмосфера здоровой конкуренции и исполнительности. Никто не убеждал меня в том, что сделать что-то невозможно или ненужно. Впервые с начала капитального ремонта я почувствовала облегчение и покой, но умиротворенное мое состояние длилось недолго.
Главный инженер с подчиненными и замглавы Валерий Николаевич вскоре, расшаркавшись, уехали. За ними следом покинули собрание и муниципальные депутаты, строго наказав инженеру технадзора и хипстеру-прорабу "делать как положено".
— На самом деле, — склонившись ко мне, сказал тихо хипстер-прораб, — ты мне только помогаешь.
Его реплику я встретила вопросительным взглядом из-под нахмуренных бровей, что его тут же развеселило. Подрядчик, рассказал он, не платил бригаде, и хипстеру-прорабу доставляло искреннее удовольствие наблюдать, как фонд трахает мозг руководству за все недоделки по моим жалобам.
— Осталось-то всего-ничего, — оценил он остаток работ, — но делать мы ничего не будем, пока нам не заплатят.
— Вообще было дано распоряжение доделать все к выборам мэра, — буркнул инженер технадзора, шелестя бумагами.
— За кого голосовать-то будем? — усмехнулся хипстер-прораб и бросил в сторону инженера технадзора, — ты-то понятно за кого…
— Не скажи! — грустно возразил тот, не отрываясь от заполнения дефектной ведомости, — домов все больше, а премия все меньше.
Он вздохнул.
Разобравшись с бумагами, я вернулась к старому нашему разговору о пересмотре сметы на ремонт и возможности добавить туда ремонт кирпичной кладки.
— Да-да, я узнавал, — спохватился инженер технадзора и достал свой телефон, — нельзя ее переделать. Проект был принят. Вот акт. — он переслал мне фотографии.
Я посмотрела на акт.
— Андрей Владимирович, это что такое? — спросила я соседа на следующий день.
Андрей Викторович скрылся в недрах своей забитой хламом квартиры, оставив меня ждать у приоткрытой входной двери с распечатанным актом приемки проектно-сметной документации в руках. Он вернулся быстро, с очками на носу и аккуратно принял трясущимися от алкоголизма руками бумагу, из которой следовало, что проектно-сметная документация была принята в сентябре прошлого года, через месяц после официального начала капитального ремонта в моем доме, когда я формально уже была ответственным представителем собственников с правом подписывать подобные документы. Вместо меня акт приемки был подписан моим соседом, живущим этажом выше.
— Я ничего не подписывал! — вытаращил глаза Андрей Владимирович. — Это вообще не моя подпись. — Заверил он меня, но заявление в полицию писать наотрез отказался.
— А вот это уже наглость! — науськивала Мария Соловьева граждан, томившихся ожиданием в очереди на прием к прокурору. — Мы уже час тут сидим без движения.
Ее возмущение было встречено с пониманием. Районный прокурор Федор Иванович принимал по понедельникам.
— Давай прям к девяти, — предложила Мария, узнав, что я собираюсь в ее края.
Прокуратура неприметно сидела в глубине немецкого квартала, через дом от Марии. Рядом с черной, гладкой дверью висела маленькая, тусклая табличка с режимом работы. Сразу за дверью к обшарпанной стене был прикреплен жестяной почтовый ящик, "обращения граждан" сообщала приклеенная скотчем бумажка. Вверх вела узкая лестница, кончавшаяся узким, длинным коридором со множеством закрытых дверей. В самом конце у окна стоял стол, возле него и вдоль стены, напротив входа в приемную прокурора, тянулся ряд черных офисных стульев. На них с потолка равнодушно смотрела камера видеонаблюдения. Дверь в приемную была распахнута, там за высокой, широкой стойкой, ограждавшей, как крепостная стена, массивную дверь в кабинет прокурора, запечатанную электронным замком, суетливо шуршала миловидная девочка-секретарь.