— Здравствуй, Лали, а ты действительно красавица. Именно такая, какой я тебя и представляла.
Угу, и это ты ещё мои ноги не разглядела, а то бы зашлась в экстазе.
— Добрый день, меня Евлалия зовут, — отвечаю всё с той же вежливой улыбкой. — Лали меня называет только папа.
— О, конечно, — Ангелина понимающе машет головой, приложив ладонь к выдающейся груди. — Тогда, может быть, Ева?
Куда ж деваться — я согласно киваю, но не успеваю облечь своё согласие в слова…
— Или Евлалия Тимуровна? — выступил Маркуша.
Для обеда он переоделся в льняные белые брюки и рубашку и сейчас, весь такой белый и смелый, глядя на меня, нагло ухмыляется.
— Да, для Вас Евлалия Тимуровна, — обрадовалась я неожиданной подсказке, — приятно, что Вы запомнили.
— Ахаха! — мелодичным колокольчиком зазвенел смех Ангелины.
Обхохочешься! Как бы ручейки не зажурчали. И ещё интересно, это именно я сейчас должна пригласить их присесть за стол? Или мы здесь до ужина будем расшаркиваться?
— Ева, а меня можешь называть просто Ангелиной, — великодушно позволила милая папина подружка.
Совершенно некстати в голову прилетел анекдот — «а я лось, просто лось».
— Так, ну давайте присядем за стол и продолжим наше приятное знакомство, — изображает Львовна гостеприимную хозяйку. Хозяйку! — И, я так понимаю, Ева, с моим братом ты уже успела познакомиться…
Упомянутый брат в этот момент отодвигает для Ангелины стул, после чего занимает своё место за столом. А-а… Ну, что же, я и сама не надорвусь. Вот ведь, колхозник нагламуренный!
— Да, Ангелина, мне уже представили Льва Марковича, — я сама невинность, даже губы не дрогнули.
А хохотушка Ангелина снова залилась весёлым смехом. Может, она и не такая уж крыса? Вон и взгляд потеплел…
— Ой, не могу — Лев Маркович! — продолжает веселиться Львовна и промокает глазки салфеткой. — Марк, прости, я просто комедию вспомнила с Фаиной Раневской, она там Львом Маргаритовичем представилась. Ахаха! Лев Маргаритович!
Взглянув на раздувшего ноздри Марка, я тоже не выдерживаю и начинаю смеяться. И сейчас мы с Ангелиной, словно два заговорщика, против недовольного Маргаритовича.
— Ой, а Василиса где? — я резко обрываю веселье и вопросительно смотрю на Ангелину.
— Где? Ну, не знаю, где-то у себя, наверное… — Львовна непонимающе моргает.
— А почему она где-то у себя, а не обедает вместе с нами? — я прищуриваю глаза и жду ответа в духе «прислуге не место за нашим столом», чтобы уж сразу распределить здесь все места. Пока папы нет…
— А почему, собственно… — начинает Марк, но Ангелина его перебивает:
— Марик, потому что мы семья, — она накрывает его ладонь своей и мягко улыбается. — Ева, прости, это моё упущение. Я ведь не настолько близка с Василисой Петровной и совсем упустила из вида, что тебе она очень дорога. Поверь, я это понимаю и уважаю, просто ещё не адаптировалась здесь в достаточной степени. — А по мне так это высшая степень! — Хочешь, я сама схожу за ней и приглашу к столу?
В её голосе и взгляде столько искренности и раскаянья… И даже Марк покладисто кивает типа он проникся.
То чувство, когда ты точно знаешь, что тебе посыпают мозг сахарной пудрой, а стряхнуть — никак, извилины уже склеились, а нейтрализатор ещё недостаточно выдержан, чтобы противостоять такому уровню стервозного мастерства.
— Нет, Ангелина, спасибо, не стоит, — звучу вполне себе дипломатично, — Василиса всё равно не придёт, но… Ничего страшного.
Я застенчиво улыбаюсь и горжусь собой.
— Ну, тогда, может быть, вина? За знакомство! — танк Ангелина, похоже, тоже собой довольна.
— А ей уже можно вино? — Марк окидывает меня скептическим взглядом, лишь на мгновение задержав его на груди, но я заметила. — Я подумал, она ещё не выросла.
По его взгляду и ядовитой улыбке было несложно догадаться, на что этот придурок намекает. Я не понимаю, откуда в человеке столько наглости, чтобы вести себя подобным образом на чужой территории. А в данный момент я бы сказала — на вражеской.
— Марик, Еве уже девятнадцать, — ласково воркует Ангелина. Ага, а то он не знал! — Конечно, она уже выросла.
— Боюсь, такой длинный язык, как у Вашего брата, мне никогда не отрастить. Наверняка, это самый длинный его орган. — Нет, ну а что, мне кустом прикинуться?
— Ты ещё удивишься, девочка, когда поймешь, как ошибалась, — Марк широко оскалился, и какое счастье, что нельзя убить взглядом, иначе папочка остался бы сиротой.