Я вот сейчас не очень понял — мне надо её изнасиловать, чтобы она не заявила о насилии? Грёбаный стыд!
— Блудницы, Наташка, не наследуют Царствия Божия, — отвечаю ей устало, держась за затылок, чтобы голова не развалилась.
— Чего-о?
— Совершенно удалите себя от лжесвидетельства и прелюбодейства, потому как ввергнут они виновных в ров погибели.
— Ну точно… маньяк чокнутый, — Наташка начинает пятиться назад, пытаясь, наконец, спрятать свои телеса под халатом.
— Ах, ты, шалава толстомясая! А ну, пошла отсюда, пока я твои сиськи на спине морским узлом не завязала! — это, сорвав с двери хлипкую задвижку, мне на выручку примчалась моя верная Янка.
— Ты на кого пасть раззявила, мартышка убогая? — быстро перестроилась Наташка.
С внешностью Янке не очень повезло, и тем обиднее казались Наташкины слова. Я бы мог задвинуть сейчас о красоте духовной, но… только кому? Правда жизни такова, что даже самой симпатичной, но тупой овце полагается кнут. Поэтому я выдворил Натаху из душевой принудительно, наверняка оставив на её шее отпечатки своих пальцев. Как-то неправильно началась суббота.
— Ром, неужели я такая противная? — неожиданно всхлипнула Янка, запирая дверь на швабру.
— Что за бред, Ян? Знаешь ведь, что ты всегда будешь моим милым воробышком.
Девчонка обхватила меня за обнажённый торс и уткнулась лицом мне в грудь.
— Глупенькая моя Янка, — выдыхаю ей в макушку.
Подруга дней моих суровых и моя одноклассница. Она же моя первая женщина. Хотя женщина — это громко сказано. Тогда нам обоим было по четырнадцать, и Янка решила, что это будет лучший подарок к 8-му марта. Я тогда тоже подумал, что это отличный подарок, ну и… подарил. И потом поздравлял её регулярно с женским днём, невзирая на время года.
Неоспоримым и удивительным плюсом стало то, что романтики между нами так и не случилось. И хотя мы сразу договорились, чтобы не было взаимных претензий, я со страхом ждал, что Янка влюбится… Ну, не бывает иначе… Хотя, я ведь не влип…
И Янка влюблялась постоянно, но не в меня. С одной стороны, хорошо, а с другой — выбирала она самых отмороженных, а потом я её утешал. С годами это случалось всё реже. Мордашка моей подружки краше не стала, зато фигурка с лихвой это компенсировала. И Янкина личная жизнь начала понемногу налаживаться.
Я чувствую, как её пальчики потянули вниз мои шорты.
— Ян, прости, я не могу, башка сейчас взорвётся.
— Я всё вылечу, Ром, ты даже не шевелись. Пойдём, я тебя искупаю и всё сама сделаю.
Голова словно и не болела — надо взять на заметку. Я чмокнул подругу в лоб за чудодейственное лекарство и последующий сытный завтрак и покинул общагу. Надо бы холодильник немного загрузить, а то в нём, кроме столетнего сиропа от кашля и мумии одинокой морковки, больше ничего не водится.
При виде «Франкенштейна» в душе поднимается восторг. На его восстановление я потратил полтора года, собирая своего монстра из полдюжины менее удачливых собратьев. Теперь он — предмет моей гордости и лютой зависти слишком многих. Плевать!
Я не спеша покидаю двор и еду ставить очередную точку на моём жизненном пути. Не уверен, что удастся с первого раза, но я уже принял решение. Принял вчера, когда меня настиг взгляд маленькой чертовки.
15. Евлалия
До рассвета я так и не сомкнула глаз. Таращилась в тёмное окно, прислушиваясь к звукам ночного леса, и вспоминала Ромкин взгляд — пустой, равнодушный… Сквозь меня. Может, он меня не узнал? Я ведь повзрослела, изменилась… наверное.
Котя тоже мне сказала… Ох, она так много всего наговорила, что вариант «не узнал» стремительно потонул в потоке Котиной брани и множества альтернативных вариантов. Самым неожиданным стало — «Да он просто педик!» Был вчера момент, когда я готова была принять даже такое дикое предположение, чем стоять и молча наблюдать, как Ромка усаживает в свою машину эту прилипчивую девицу и увозит. Куда? Ведь у неё своя машина была!..
Ромка… Какой же ты стал! Как я могла подумать, что смогу без тебя? Что увижу и пойму — отпустило, свободна. Наивная глупая Лялька. Никуда не сбежать… Эти оковы — моя боль и мое наказание. Только ведь Ромке тоже никуда от меня не деться, потому что я уже взяла след. Вгрызусь так, что меня легче будет пристрелить, чем оторвать. А гордость… К черту её!