Ни один человек не пропускает появление Ника.
Наступает ощутимая тишина, которая отражается даже от живой музыки, играющей в углу. Такое ощущение, что на нас направлен невидимый прожектор, горячий и яркий.
Я остаюсь рядом с ним, как и просил Ник. Я могу сказать это каждый раз, когда он представляет или упоминает меня. Глаза того, с кем он разговаривает, устремлены в мою сторону, оценивающие и часто сбитые с толку. Лица женщин наполнены похотью, а мужчин — ревностью.
Весь разговор ведется на русском. Я развлекаю себя тем, что наблюдаю за людьми — наблюдаю, как быстрый поток речи течет мимо, как река, в которой я не могу искупаться, потягиваю шампанское из бокалов, которые разносят вокруг.
В конце концов, я отхожу в туалет. Он находится рядом с бальным залом, к нему легко добраться, и он такой же показной. Здесь нет ничего темного и старого. Ванная комната отделана мрамором и кремовой плиткой, сверкающей до ослепительной яркости.
Я мою руки, когда в туалет заходит миниатюрная блондинка. Я изучаю ее в зеркале. Ее макушка едва достигает моего плеча. Все в ней нежное и кукольное, вплоть до прилизанной прически и шелкового платья. Вместо того чтобы зайти в одну из кабинок, она просто проходит мимо них, проверяя каждую дверь, чтобы убедиться, что там никого нет и они пусты.
Дурное предчувствие скручивается у меня в животе, пока я продолжаю наблюдать за ней в зеркале. Я закрываю кран и вытираю руки одним из модных полотенец.
Она поворачивается и медленно приближается ко мне, как к раненому животному. Затем шепчет что-то так тихо, что я сомневаюсь, что поняла бы это, даже если бы это был английский.
Я поднимаю и опускаю плечо.
— Я не понимаю.
Блондинка делает глубокий вдох. Бросает встревоженный взгляд на дверь.
— Он жесток? — спрашивает она чуть громче, чем раньше. Я едва улавливаю слова, прежде чем они уносятся прочь, как листья, танцующие на ветру.
Я смотрю на нее в замешательстве.
— Жесток? Кто?
— Николай Морозов. Мой отец хочет поженить нас, и истории, которые я слышала... — Ее голос замолкает, как будто она слишком напугана, чтобы продолжать.
Я в ужасе совсем по другой причине.
Потому что я смотрю на эту девушку — эту девушку, которая, как я теперь понимаю, и есть девятнадцатилетняя девушка, о которой упоминал Ник, — которая выглядит испуганной, одинокой и отчаявшейся, и я ревную.
Я завидую.
Судьба, которой она так боится? Выйти замуж за Ника?
Это то, чего я хочу для себя и никогда не получу. Я не часть этого мира и не хочу им быть.
Но я хочу быть с Ником.
И при взгляде на женщину, которая, вероятно, станет его женой, у которой будут дети, которых он будет держать на руках младенцами и проводить ночи рядом с ним, меня тошнит.
Или ударить кого-нибудь.
Или и то, и другое.
Я обретаю дар речи.
— Он не жесток.
Это все, что я ей говорю, и это немного. Отсутствие жестокости не делает человека хорошим человеком.
Но, кажется, этого достаточно. Облегчение смягчает озабоченные черты ее лица, делая его еще более сияющим. А меня еще больше злит.
— Спасибо. — Ее пылкий от благодарности ответ заставляет меня чувствовать себя еще хуже из-за моих уродливых мыслей.
Я успеваю только кивнуть, прежде чем она вылетает из туалета так же грациозно, как и появилась.
Я понимаю, что она загнала меня в угол. Она наблюдала за мной и последовала за мной сюда.
Мне не нравится это ощущение, но я ни черта не могу с этим поделать. Я выхожу из туалета до того, как кто-нибудь еще войдет, сопротивляясь желанию оглядеться в поисках изящной блондинки.
Когда я замечаю Ника, он уже смотрит на меня.
Я беру еще один бокал шампанского у проходящего мимо официанта и выпиваю большую часть шипучки одним глотком, раздраженная отсутствием другого выхода. Я осматриваю танцпол, установленный в центре зала. Все пары соблюдают вежливую дистанцию, большинство из них обмениваются неловкими улыбками. Мне становится грустно. Похоже, быть свидетелем любви, особенно романтической, — большая редкость.
И тут Ник оказывается рядом со мной.
— Все в порядке? — Спрашивает он, впервые с тех пор, как мы приехали, по-английски.
— Не хочешь потанцевать? — спросил я
Его брови хмурятся, выражение лица напряженное, когда он изучает меня.
Я закатываю глаза.
— Неважно. Здесь есть еда...
Он хватает меня за руку и тянет к танцполу, едва давая мне время избавиться от бокала.
Ник никогда не относился ко мне так, будто я могу разбиться, и я ненавижу то, как сильно мне это нравится. Большинство людей, кажется, считают меня хрупкой, что всегда казалось близким родственником жалости. Может быть, я мать-одиночка и бедная, но я думаю, что это сделало меня жестче, а не слабее.
Люди пялятся, когда мы присоединяемся к небольшой группе на танцполе, но я выпила достаточно шампанского, чтобы меня это не волновало.
— Я познакомилась с твоей невестой, — говорю я ему после двух кругов.
Рука Ника крепче сжимает мою.
— Она не моя невеста. Еще ничего не решено.
— Она в ужасе.
— Полагаю, вы тогда прекрасно поладили.
— Я тебя не боюсь.
— Конечно. — В его тоне есть что-то язвительное, в словах, которые колеблются где-то между утверждением и вопросом.
Я вздергиваю подбородок.
— Нет, не боюсь.
Я серьезно. Я не боюсь Ника. Я знаю, что он никогда не причинил бы мне вред физический.
Эмоциональные шрамы — другое дело. Я боюсь за его жизнь, за ситуацию, в которой оказалась, просто из-за вечеринки братства.
— Не забудь о моих грязных руках.
— Мне не следовало этого говорить, Ник. Прости.
На его лице появляется удивление, затем раздражение.
— Не извиняйся, Лайла. За что угодно, но особенно за это.
— Ты убил убийцу, а не невинного человека. Не мне судить тебя за это.
Губы Ника кривятся в ухмылке.
— Я думал, ты атеистка.
— Да. Я не говорю о Боге, о том, что кто-то будет судить тебя. — Я делаю глубокий вдох. — Только то, что это было не мое дело.
Я не оглашаю истинную причину, по которой я это сказала. Я хотела, чтобы Ник прикоснулся ко мне той ночью. Мысль о том, что его руки были покрыты кровью несколькими секундами ранее, меня не беспокоила, и осознание того, что это меня не беспокоило, привело в ужас. Потому что, если бы я не смогла отвергнуть его в такой экстремальный момент — наглядный пример того, почему у нас никогда бы не получилось, — все остальное превратилось бы в зыбучий песок.
И вот я здесь, утопаю в своих сомнениях.
— Ты хорошо танцуешь. — Я говорю это, чтобы отвлечься.
Ник смотрит на меня, прежде чем ответить, давая понять, что понимает это. Вот в чем проблема — он всегда замечает слишком много. Видит то, чего не видят большинство людей.
— Я хорош во многих вещах, — наконец отвечает он.
Я закатываю глаза.
— Как нескромно.
Легкая улыбка играет на губах Ника.