– Привет.
– О боги мои, наконец-то! – затараторил старичок. – Ну неужели так трудно поздороваться сразу? Вы же прекрасно знаете, что я здороваюсь первым только с богами…
– Прошу ваше высшее величество меня извинить.
– Высочайшее величество, – уточнил венценосец. – Вы-со-чайшее! Почему вы всегда коверкаете мой титул? У вас память слабая? Или так принято шутить на вашей планете? – Старичок стал делать приседания, старательно дыша через нос.
– Так я жду ответа на мой вопрос, заявил он, окончив упражнение. – Или это забывчивость, или неуместная насмешка. Что же?
– Боюсь, и то, и другое, приятель.
Возмущенно фыркая, высочайшее величество смахнуло росу с краешка скамейки, уселось.
– Дерзость… – донеслось приглушенное бормотание. – Одна лишь дерзость и попрание наисвященного сана. Токмо усекновением дерзковыйных глав спасаемы престолодержавцы…
– Да будет вам, – примирительно бросил Арч. – Каждое утро одно и то же. Не надоело?
Молча старичок поерзал на скамейке. В роще раздалась заливистая трель, и сразу ей вторила другая. Пели крошечные радужники, в изобилии населявшие окрестности Адаптория.
– Как ваша сегодняшняя пробежка? – полюбопытствовал Арч и, не дождавшись ответа, повторил на другой лад. – Каково пробежалось ваше высочайшее величество?
– Превосходно. Просто превосходно. Сегодня я поставил свой личный рекорд, – он тряхнул секундомером. – От опочивальни до этой скамейки за шестьсот девяносто один кома шесть. Я в отличной форме, н-да. А поначалу, представьте, мечтал пробежаться хотя бы за восемьсот… Мой лейб-медик нижайше рекомендовал постепенно наращивать дистанцию.
– Рад за вас.
– Вчера летал на экскурсию, – сообщил августейший бегун. – Прелюбопытнейше. Всюду люди приветливы, хотя несведущи в этикете. Могущественный и дивный народ, но непросветленный, увы. Перстные твари – и те в чащобах предводительствуемы, из среды своей воздвигают вожатого и чтут боязненно…
– Одного никак не пойму, – перебил Арч. – Чем вам здесь не по нраву?
– Вопрошая, не титулуете… – скорбно вздохнул старичок. – Что ж поделать. Хлеб чужбины пресен, и тускл небосклон ея. А навоз отчизны благоуханней чужедальних цветов.
– Кажется, позавчера вы хаяли эту самую отчизну на все корки. Обижались, что вам едва башку не оторвали.
– Неблагодарность черни посягает на плоть, однако втуне тщится замарать благорожденность, – последовал ответ. – И втуне просветлять дерзких, приуготованных усекновению.
– Вроде меня, что ли?
Старичок встал, потянулся, с урчанием поскреб дряблые бока. Звучно шлепая кроссовыми туфлями, он поплелся вниз, к пляжу.
– Варварство… – расслышал напоследок Арч. – Дерзость сугубая… Несть просветления…
Пышно шелестела листва. Радужники разливались вовсю. Один из них покружил над скамьей и бесстрашно опустился на ее спинку рядышком с неподвижным человеком. Взъерошив многоцветные перья, он старательно разглаживал их изогнутым клювиком. Осторожно Арч обшарил карманы в поисках угощения, набрал щепотку крошек, протянул их на ладони птице. Радужник вытянул шею, постреливая то одним, то другим любопытным глазом. Затем перепорхнул, щекотно вцепился лапками в большой палец и принялся жадно клевать. Подлетел еще один радужник, вылитая копия первого, и завис над ладонью суматошным переливчатым облачком, обдавая лицо Арча трепетным ветерком. Однако вдруг обе птицы всполошились, упорхнули, скрылись в ветвях.
Арч вздрогнул, обнаружив, что рядом с ним сидит Гур. Очевидно, тот незаметно подкрался сзади и в мгновение ока, бесшумно перемахнул через спинку скамьи.
– Салют, крестник.
– Здорово, спаситель.
– Извини, что спугнул твоих птичек. Как тебе тут живется?
– Благодарствую, – Арч покривился. – Жаловаться не приходится, дурбольница высшего разряда.
– Ты чем-то недоволен, как я понимаю.
– Нет, не сказал бы. Красота, покой. Птички клюют прямо с руки. Только, знаешь… Кисло мне стало. Когда прошло первое обалдение, начался какой-то свербеж на душе. Как будто это несправедливо, нечестно, понимаешь?