Становилось все прохладнее. На небе сияла бледная луна. В деревне запели петухи. До Эй и Эй Лоун в изнеможении опустились на землю.
Ун Ту Хан без рубашки, в коротко закатанной лоунджи продолжал энергично и ловко взмахивать граблями.
— На сегодня достаточно, надо еще солому убрать, — сказала До Эй.
— Ладно, — согласился Ун Ту Хан и, положив грабли, направился к сторожке. Он принес две заранее приготовленные бамбуковые жерди.
— Эй Лоун, отведи-ка волов в сторону, они мешают нам убрать солому, — обратилась к девушке мать.
Выполнив указание матери, Эй Лоун направилась к шалашу, где обычно спал Ун Ту Хан. Она залезла вовнутрь, легла на солому и уткнулась носом в подушку, с наслаждением вдыхая запах любимого. Затем, завернувшись с головой в его одеяло, она мечтательно закрыла глаза и… незаметно для себя заснула.
Тем временем, положив жерди рядом, До Эй и Ун Ту Хан укладывали на них охапки соломы. Когда вырастал большой стог, они, взявшись за концы импровизированных носилок, — один спереди, другой сзади, — относили солому в сторону.
Когда вся солома была убрана, Ун Ту Хан нарисовал на земле квадрат, сгреб холмиком в его границах обмолоченный рис, а затем снова разложил на току несколько необработанных снопов. Совершенно обессилевшая, До Эй прилегла отдохнуть на соломе. Она и в детстве не отличалась крепким здоровьем, а сейчас многолетний беспрерывный нечеловеческий труд отнимал у нее последние силы, и, несмотря на то что она была моложе мужа на четыре года, помощь ее была уже мало эффективна.
— Эй Лоун! — окликнул девушку Ун Ту Хан, приблизившись к шалашу, откуда доносилось ее легкое посапывание.
— Эй Лоун! Вставай! Пора выводить волов.
Эй Лоун даже не пошевелилась. Ун Ту Хан нагнулся и, пошарив в темноте рукой, легонько тронул ее за ногу. Вскрикнув, Эй Лоун вскочила и, дрожа всем телом, прижалась к Ун Ту Хану.
— Что с тобой, Эй Лоун? — встревоженно спросил он.
— Ох, как я испугалась. — Она приложила руку к сердцу и, все еще бледная, прерывающимся голосом попросила: — Дай, пожалуйста, попить.
Ун Ту Хан молниеносно зачерпнул кружкой воды из жбана и подал девушке.
— Ты чего так испугалась? — участливо спросил он, не спуская с нее взволнованного взгляда.
— Мне приснилось, что полицейские схватили меня и куда-то потащили. Это было так страшно!
— Ну, успокойся, успокойся. Это ведь только сон. Пойдем лучше на ток. Пора волов выводить.
Они вышли из шалаша и направились к животным. Увидев спящую мать, Эй Лоун опять помрачнела.
— Бедная. Она совершенно измучилась. Будь отец дома, она бы так не уставала. Как я ненавижу этих полицейских!
Сбегав в шалаш за одеялом, Эй Лоун бережно укрыла мать. Затем с трудом растормошила уснувших волов и снова стала водить их по току. Ун Ту Хан на несколько минут присел около бамбукового помоста. За весь тяжелый двадцатичасовой рабочий день это была только вторая короткая передышка. С пяти часов утра до четырех дня он жал серпом рис, а после обеда, не разгибая спины, трудился на току.
Было уже далеко за полночь, но о сне он и не помышлял. В горячую страду крестьяне раньше двух часов ночи спать не ложились, а с первыми петухами снова принимались за работу. И сколько бы ни трудился крестьянин, какой бы он ни собрал урожай, его уделом были нищета и голод.
У Шве Тейн старался самым доступным образом объяснить крестьянам, как наживаются за их счет помещики и ростовщики, как с целью наживы манипулируют ценами на рис капиталисты из «Буллинджер пул», почему английское правительство потворствует произволу, усиливая в то же время репрессии против крестьян. Однако крестьянам трудно было понять эту хитрую и сложную систему эксплуатации. Все их помыслы были устремлены лишь на то, чтобы как-нибудь продержаться до следующего урожая и не умереть с голоду. Ун Ту Хан неоднократно беседовал о жизни со своим учителем и наставником У Шве Тейном. И беседы эти не проходили бесследно. Они поневоле пробуждали в нем решительный протест против существующих порядков. Его мысли вновь и вновь возвращались к несчастному старику У Лоун Тхейну, безвинно схваченному ненавистными полицейскими. Ун Ту Хан представил на месте старика его дочь, Эй Лоун, и холодная испарина покрыла его лоб. Припомнив, с каким ужасом пробудилась она от своего кошмарного сна, как доверчиво прижалась к нему, стремясь найти у него защиту, он вновь ощутил тепло ее чистого девичьего тела, но тут же устыдился своих грешных мыслей.
«Она ведь относится ко мне просто как к брату, а я вон о чем думаю», — укорял он себя.