Иванов сказал в третий раз. Старшие молчали. Прошло несколько минут тягостного ожидания. Иванов подошел к выстроенной отдельной группе старших вагонов и с правого фланга начал отсчитывать:
— Пятый — выходи, десятый — выходи, пятнадцатый — выходи!
Из группы старших было выделено семь человек. Иванов предложил им в последний раз назвать всех пивших спирт. Некоторые старшие молчали, а некоторые старались доказать, что у них в вагонах ни один солдат спирта не пил. После опроса сейчас же была неизвестно откуда принесена скамья и явился один фельдфебель с пучком лозы.
Стоявшему с правого фланга старшему вагона Чинякову Иванов приказал раздеться и лечь на скамью. Чиняков разделся и лег. Два подпрапорщика, взявши в руки по лозине и встав по обеим сторонам лежащего, принялись наносить ему поочередно удары по спине и бедрам. Стоявший рядом Иванов подсчитывал. На двадцатом ударе кровь струйками потекла из рассеченного тела Чинякова. Он кричал диким голосом и просил о помиловании, клялся богом и всеми святыми, что у него в вагоне спирт не пили и офицеров не ругали. Крики и просьбы его не остановили гнусного издевательства, и назначенные тридцать ударов были нанесены полностью.
Такая же участь постигла и второго унтер-офицера Емельянова. Он спокойно лег, без крика и мольбы перенес все тридцать ударов и по окончании встал, надел белье, брюки и гимнастерку на окровавленное тело и, заскрипев зубами, молча отошел от скамьи, встав на свое прежнее место. Третьим был Сидоров. Прежде чем лечь на скамью, он подошел к батальонному командиру, вытянулся в струнку и, попросив разрешения говорить, сказал:
— Ваше высокоблагородие, докладываю вам, как честный солдат русской армии, что у меня в вагоне ни одной капли спирта, не было, а также не было ни одного пьяного солдата моего отделения. Меня вы наказываете без всякой вины, это может подтвердить наш взводный командир, господин Молчанов.
Иванов, выслушав Сидорова, обратился к Молчанову. Тот подтвердил сказанное отделенным Сидоровым. И все же после этого Сидорову было приказано лечь на скамью и он также получил тридцать ударов. Одеваясь, Сидоров потерял сознание, ноги у него подкосились и он упал. Иванов и другие, стоявшие здесь, офицеры, взглянув, на него, не сказали ни слова.
Когда был избит последний унтер-офицер Евсеев, все облегченно вздохнули, думая, что ужасная экзекуция закончена. Но из строя был вызван Ивановым старший унтер-офицер Молчанов. Ему было приказано раздеться и лечь на окровавленную скамью. Молчанов разделся и лег. Иванов приказал двум подпрапорщикам взять самые тонкие и прочные лозины.
Скомандовав «смирно», Иванов обратился к выстроенному батальону:
— Семь мерзавцев получили по тридцати ударов розгами за то, что они не выдали пьяниц и хулиганов, а вот этот негодяй старался защищать одного из мерзавцев. И это называется старший унтер-офицер, взводный командир! Таким негодяям не только не должно быть места среди взводных командиров, но не должно быть места и в полку. Такие люди являются внутренними врагами отечества, а поэтому я его разжалываю в рядовые и наказываю пятьюдесятью ударами розог.
Вооруженные лозами, подпрапорщики по приказу Иванова приступили к исполнению обязанностей палачей. Тонкие и гибкие, как змеи, лозины со свистом опускались на вздрагивающее тело Молчанова. Кровь стекала на скамью и землю. А лозины с каждым ударом мелькали в воздухе все чаще и чаще. После двадцати пяти ударов Молчанов потерял сознание, руки его безжизненно повисли, тело перестало вздрагивать. Но битье продолжалось. Оно закончилось только на пятидесятом ударе.
Зверское избиение солдат на станции Иннокентьевской и унтер-офицеров в Манчжурии еще теснее сплотило весь батальон и озлобило его против офицерского состава, против подпрапорщиков и фельдфебелей.
Приехав в Харбин, в первый же день в доме терпимости был сильно избит солдатами фельдфебель четвертой роты Гук, особенно прославившийся своим мордобитием. В другом доме был избит поручик Бибиков. Несмотря на все принятые Ивановым меры, установить личности солдат, избивавших Бибикова и Гука, не удалось.
На станции Куачензы нас пересадили в японский поезд. Товарные японские поезда не были приспособлены к перевозке людей, и солдаты расположились на полу вагонов, на разостланных циновках. По ночам в вагонах было очень холодно, и мы дрожали как в лихорадке. В этих условиях был пройден путь через Мукден и Ляо-Янь до самого порта Дайрена.