Теперь она была взволнована. На нее пахнуло, не ее Богом, но кем-то, кто пах почти так же. Кто-то, кто мог бы знать ее Бога, и если бы она была хорошей собакой-ящерицей, мог бы вернуть ее к ее Богу.
Она встала рядом с одноногим незнакомцем в дверном проеме. Запах исходил от кровати в соседней комнате. Это был не ее Бог, но это было близко, и от женщины на кровати пахло гневом, точно так же, как часто пахло от ее Бога. И все же там был еще и страх, и Догзард знала, что этот страх был направлен на мужчину рядом с кроватью. Человека, держащего в руках Плохую вещь.
Внезапно у Догзард появились более важные причины для беспокойства, чем самозванцы, утверждавшие, что они - Бог.
Роджер отскочил от стены, когда стошестидесятикилограммовая разъяренная Догзард с леденящим кровь рычанием оттолкнула его в сторону и ворвалась в комнату. Ему удалось удержаться, не упав совсем, и его голова повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть результаты.
- Святой Аллах! - ахнул Халид, когда красно-черная тварь отбросила человека в броне со своего пути и бросилась в атаку. Он попытался поразить ее одноразовым выстрелом, но она была слишком близко и двигалась слишком быстро. Его рука взмахнула, вонзая оружие в бок существа, но атакующее плечо ударило его по предплечью, выбив оружие из его рук. А потом не было времени, совсем не было.
Роджер оттолкнулся от стены, когда Догзард подняла свою испачканную морду. Ее мощные челюсти буквально обезглавили другого мужчину, и собака-ящерица бросила на Роджера наполовину пристыженный взгляд, затем схватила тело и оттащила его за диван. Раздался хруст и раздирающий звук.
Роджер, прихрамывая, направился к кровати, ковыляя на своей шариковой пушке и стаскивая шлем.
- Мама, - сказал он, глаза затуманились от слез. - Мама?
Александра уставилась на него снизу вверх, и его сердце сжалось, когда боевая фуга отпустила его, и состояние императрицы действительно стало очевидным.
Его воспоминания о матери включали слишком мало личных, неформальных моментов. Для него она всегда была далекой, почти богоподобной фигурой. Авторитарное божество, одобрения которого он жаждал превыше всего... и знал, что он никогда не добьется этого. Хладнокровная, сдержанная, всегда безупречная и владеющая собой. Именно такой он запомнил свою мать.
Но эта женщина не была ни тем, ни другим, и грубая, с красными клыками ярость внезапно поднялась в нем, когда он увидел скудное нижнее белье, цепи, постоянно прикрепленные к ее кровати, и синяки - много, много синяков и рубцов - которые могла бы скрыть ее одежда... если бы на ней была какая-нибудь одежда. Он вспомнил, что Катроне сказал о том дне, когда они рассказали ему, как Эйдула контролировал ее. Эйдула... и его отец.
Он посмотрел ей в глаза, и то, что он там увидел, потрясло его едва ли не больше, чем ее физическое состояние. В них был гнев, ярость и неповиновение. Но было нечто большее, чем это. Там был страх. И виднелась сумятица. Это было так, как будто ее взгляд то появлялся, то расплывался. На одном дыхании он увидел яростный гнев, осознание того, кем она была, и ее ненависть к тем, кто сделал это с ней. И в следующий миг она была просто... ушедшей. Кто-то другой смотрел на него теми же глазами. Кто-то, дрожащий от ужаса. Кто-то, не уверенный в том, кто она такая и почему она там оказалась. Они колебались взад и вперед, эти два человека, и где-то глубоко внутри, за мерцающим, размытым интерфейсом, она знала. Знала, что она сломлена, беспомощна, превратилась из далекой фигуры, олицетворяющей силу и авторитет, которая всегда была матерью, которую, как он знал теперь, он беспомощно обожал, даже когда тщетно пытался каким-то образом завоевать ее любовь в ответ.
- О, мама, - прошептал он, выражение его лица было таким же напряженным, как и его сердце, и подошел к ней с кровати. - О, мама.
- К... кто ты? - потребовала императрица резким, дрожащим шепотом, и его челюсти сжались. Конечно. Она никак не могла узнать его за маскирующей модификацией Огастеса Чанга.
- Это я, мама, - сказал он. - Это Роджер.
- Кто? - она моргнула, глядя на него, как будто пыталась сосредоточиться на его лице, а не найти какой-то внутренний фокус в вихрящемся хаосе своего собственного разума.
- Роджер, мама, - мягко сказал он, протягивая руку, чтобы, наконец, коснуться ее плеча. - Знаю, что выгляжу по-другому, но я Роджер.
- Роджер? - она снова моргнула. На мгновение, мимолетное мгновение, ее глаза прояснились. Но затем сосредоточенность исчезла, сменившись замешательством и внезапным, темным вихрем страха.