Монстр долго горел, визжал и двигался из стороны в сторону, но уже ничего не мог сделать для своего спасения. Бежать было некуда, а конечности так быстро обуглились, что чудищу оставалось только помереть на этом месте рядом со своей добычей.
Адское пламя забрало с собой все медикаменты, все полки, все вещи и тварь в преисподнюю. Лишь когда огнесмесь из второго баллона полностью закончилась, Герман упал на пол.
Эйвор не могла так быстро прибежать на место, как капитан, но она видела все его мучения и страдания от “Всполоха”. Ей было по-настоящему страшно и жутко за него и Анку. Он окликнул медика, но что произошло дальше?
Дойдя до капитана, Йоханссон посмотрела вглубь отсека. Там ничего не было, кроме огня и обугленных предметов с телами. Эйвор от ужаса прикрыла себе рот, но не смогла восстановить дыхание. Все горело и противно пахло, находиться возле эпицентра огня было крайне сложно. Слезы наворачивались на глаза пилота и содержали в себе такие душевные боли и страдания, что никто бы их не выдержал, кроме самих слез. Девушка развернулась к капитану, чтобы помочь. Она должна что-то сделать. Хоть что-то. Силы с каждым моментом уходили: было тяжело дышать, тело бросало в жар, а кашель как начался, так и не переставал, пока Эйвор здесь находилась.
— Отпусти огнемет! — пилот сняла куртку, чтобы обмотать ей руки и забрать оружие.
— Не могу. Не трогай! — капитан крикнул на Эйвор, чтобы она даже не пыталась взяться за оружие, но было поздно. Девушка попыталась и вкрикнула от жгучей боли. Руднев слышал много криков за свою некороткую жизнь, но этот вызывал в нем настоящую боль. — Не трогай! Возьми порошок “Айспилофф” и тащи сюда.
Йоханссон отошла от боли и собрала все силы, чтобы как можно быстрее дойти до медотсека и обратно. Капитан в каждое мгновение продолжал чувствовать адские муки. Они не заканчивались и не ослабевали. Единственный путь — абстрагироваться от ощущений и уйти в размышления. Но разве это было возможно сейчас? Нет. Томительные ожидания Эйвор длились преступно много времени. Пара минут ощущались как целая вечность. Вечность страданий и мучений.
Девушка вернулась с порошком и посыпала его на руки и оружие капитана. Она высыпала всю пачку, ничего не жалея. После обработки рук она вновь попробовала оторвать ладони от огнемета. Сквозь боль и слезы обоих они с третьей попытки смогли. Герман чувствовал, будто вместо ладоней у него теперь были культи. Он продолжал лежать на полу, наблюдая, как Эйвор перевязывала бинтом его руки.
— Спасибо… — взор Руднева падал на пепел в небольшом помещении. Казалось, что пепел хотел что-то сказать капитану, но не мог. — Никакого чудовища нет…
Роковая фраза надолго застряла в сознании Германа. Он хотел ударить себя по лицу, избить до изнеможения, но даже этого не мог сделать. Он ничего не мог сделать. Наручный компьютер издал протяжный писк и известил капитана о смерти Анки. Какая ужасная боль — получать столь чудовищную весть от механизма, когда ты своими глазами видел гибель члена экипажа.
— Вставай, будем лечиться, — Эйвор пыталась поднять капитана, но когда он привстал, сама девушка упала на пол.
— Эйвор? Эйвор?! — мужчина не понимал, что происходит. Он пытался разбудить пилота, но все попытки были тщетны. Все что угодно могло произойти, и самое худшее — заражение без лечения перешло в опасную для жизни стадию.
Капитан Руднев был в сознании совершенно один. Вокруг все горело адским пламенем, а пепел пытался произнести роковую фразу. Фразу, из-за которой он сейчас лежал на полу и не мог толком пошевелиться.
Наручный компьютер издал еще один протяжный писк. Этот звук боялся услышать любой капитан. Звук, который извещал всегда одно — смертельный исход одного из членов экипажа. Накамура умер. Если Герман не сделает хоть что-то, он останется один. Совершенно один. Но не было сил даже встать самому. Нужны были силы.
Руднев оперся головой об стену, закрывая глаза. Ему было так тяжело, что проще было бы самому умереть. Все проблемы собрались в один клубок, что не распутать вовек. Просить помощи было не у кого.
“За что же нам все это? Где я допустил ошибку?” — Герман искренне задался вопросом, почему погибли те, кто меньше всего заслуживает этого? Почему он жив? — Нет, не время сдаваться.