— Зато какой прогресс…
— Какой прогресс? О чем ты? Это жизнь человека. Разве не ради жизни таких людей мы постоянно исследуем новые планеты, пытаемся развивать колонии?
— Не всем уготовано место под Солнцем. Он знал, на что идет. Знал риски. Но именно он внес свой вклад. После этой… ошибки мы очень быстро достигли месячного срока. Без смерти мы бы не узнали корневую проблему всех гибернационных капсул.
— Замечательно, – пилот взмахнула руками. — И всем этим мы обязаны всего-лишь эксперименту номер семьсот тридцать один. Мы даже не знаем его имени!
— Это наука. Тут все не так, как в обычной жизни. Надо быть к этому готовым. Ты знала, что стрессоустойчивость действующих ученых биологов, которые работают с людьми, такого же уровня, что и у солдат в горячих точках?
Йоханссон больше ничего не ответила. В какой-то миг ей как будто бы все стало ясно про Германа, про жертвы. Будто этот короткий рассказ наконец-то открыл ей глаза.
Они долго молчали. Но встать или вовсе уйти не хотелось никому.
— Ты скучаешь по дому? — неожиданно спросила Эйвор, вновь медленно проводя ладонью по волосам капитана.
— Корпорация давно стала моим домом.
— Нет, я… про настоящий дом. Скучаешь?
Герман пожал плечами, прикрывая глаза.
— Не знаю. Я не задумывался об этом. А ты?
— Да, но стараюсь об этом не думать. Мы часто переезжали с родителями, у меня даже нет конкретного воспоминания о каком-то конкретном месте. А по родителям — да. Но они все понимают. И я понимаю. И как-то от этого становится немного легче.
Герман лежал на ее ногах, чувствовал, как медленно Эйвор перебирает короткие пряди его волос. И на мгновение стало так хорошо и спокойно, что капитан забыл, где именно находится.
— Знаешь, — тихо начал Руднев. — Есть одно воспоминание… Я даже о нем забыл. Я когда только поступил в свою академию, мы с родителями отправились в лес. Под Питером есть один такой, там очень красиво. И я тоже так лежал, только на траве, а мама перебирала мне волосы, что-то расспрашивая про академию. А потом, когда мы уже вернулись домой, я обнаружил пару одуванчиков в волосах.
Эйвор улыбнулась.
— Скучаешь по ним?
— Сейчас — да. Когда думаю. Но за столько лет привыкаешь к одиночеству, и это уже не кажется чем-то плохим. Тоже своего рода норма.
***
Эйвор не была заперта в четырех стенах подобно Герману. Ее пропуска хватало во все точки корпорации, к ней относились вежливо, можно даже сказать —- дружелюбно. Хоффман дал ей не пыльную работу, разрешал принимать участие в тренировках. И жаловаться ей было особо не на что. Но во всей это череде общения и занятий, поздно ночью в своей комнате, которая тоже была куда лучше, чем палата капитана, она могла честно сказать — ей одиноко.
Шпион — везде шпион.
За каждой улыбкой, за каждой сказанной фразой девушка чувствовала вежливый фальш, недоверие и осторожно подобранные и сказанные слова. И даже заявление Хоффмана особо никак не повлияло на общее настроение. Кто-то со временем стал проявлять чуть больше тепла в общении с Йоханссон. Но всего этого как будто бы было недостаточно.
Поэтому, просыпаясь, Эйвор с нетерпением ждала вечера, когда она сможет провести с Германом несколько часов. А ночью, засыпая на небольшой койке, ждала утра, чтобы начать снова ждать вечер.
Он был неидеальным, совсем не тем капитаном, о котором она столько слышала и которого представляла по ночам до полета на “Анубисе-1”. Он был озлобленным и резким, иногда грубым и излишне прямолинейным. А после его холодно рассказанной истории про пациента пилот была уверена — он не сожалел об этом.
Девушка долго думала об этой истории и о том, сколько на самом деле могло быть подобных случаев не только в их корпорации, но и в целом мире. Наверняка Герман и Ронг не единственные, кто делал такое с людьми. И ей было жаль, что он вообще имел отношение к подобному роду деятельности.
Но как бы там не было, каким бы жестоким и холодным он не казался ей время от времени, одиночества и тоски в нем было не меньше. Герману тоже иногда становилось не по себе. И когда ему становилось совсем плохо, он закрывал глаза и прижимался к ней всем телом, крепко прижимая к своей груди, замирая и вслушиваясь в тихое дыхание девушки, ее сердцебиение, и успокаивался.