— Убирайся…
— Герман, я правда поговорю с ним и…
— Я сказал — вон!
***
На следующий день Эйвор не пришла. Через день тоже. Если отслеживать по “ночам”, то Герман не видел ее практически неделю. Гнев и отчаяние вперемешку овладевали им. А вместе с тем состояние, которое улучшилось, стало странным образом ухудшаться.
Сразу после пробуждения Герман практически ничего не видел. Лишь посидев неподвижно около получаса, он мог начать разглядывать какие-то объекты вокруг себя. Но стоило только зрению прояснится, свет так сильно давил на глаза, что ему приходилось стягивать с себя футболку и обвязывать голову, лишь бы не видеть ничего. И чаще всего, чтобы хоть как-то осмотреть себя после очередных экспериментов, как начал про себя называть это капитан, ему приходилось дожидаться “ночи”. Только тогда, в тусклом свете лампы, он мог спокойно часами смотреть в потолок, гадая, что с ним делают.
В один моменты Герман порывался разгромить все вокруг себя, в другие же хотел незаметно стащить из лаборатории что-то поострее, чтобы закончить эту пытку самому. Но стоило только взгляду зацепиться за скальпель, как он вспоминал об Эйвор, которая не приходила к нему уже неделю.
Вторая неделя без Йоханссон далась еще сложнее. Он чувствовал, что становился сильнее. Что вырваться из ремешков на кресле в лаборатории уже было не так сложно, и что персонал с опаской смотрел на него. Он видел, что рядом с собой лаборанты носят какие-то шприцы и что их руки тянутся в карманы за ними при каждом резком движении Германа.
А еще пришлось сказать про чувствительность к свету. Отныне в палате Германа всегда была “ночь”, моменты ясного зрения становились реже, чем моменты слепоты, а само зрение начало терять свою остроту.
Еще несколько дней, и в палате Руднев просто начинал задыхаться. Он мог часами сидеть в холодной душевой кабинке, то и дело обливая себя ледяной водой, и гадать, что с ним происходит. А когда находиться в тесной каморке становилось невыносимо, он возвращался в палату и крушил там все, разбивая кулаки в кровь и ломая несчастную тумбочку, которой осталось не так уж и много времени.
Капитан прекрасно понимал — с ним что-то делают. Но сказать, что именно, он не мог.
И сейчас единственное, за что он цеплялся, когда крушить уже было больше нечего, а слепота снова возвращалась к нему, это воспоминания о прошлом. И о команде.
***
Эйвор не находила себе места долгие десять дней. Герман пугал ее и занимал все мысли. Не проходило ни одной секунды, чтобы она не думала о нем. И в каждую из этих секунд девушка винила себя. Отправь шлюпку на Землю, помогли бы им там, или Герман бы умер? Посадили бы их или пытали капитана прямо как здесь? Отпустили бы потом или убили бы на месте?
Мысли напоминали рой злых пчел. Что-то постоянно шумело в голове, мешая сосредоточиться на главном. А особенно бессонные ночи делали мыслительный процесс невозможным.
Она узнавала все абсолютно от каждого человека, которого встретила на территории базы. Эйвор знала, где хранилась экипировка для выхода на поверхность, и даже несколько раз выходила туда сама. Но тот последний луч надежды померк, когда Хоффман лишь улыбнулся ее вопросу о том, когда же отпустят Германа. Его ухмылка как будто была адресована несмышленному трехлетнему ребенку, а не пилоту, который за несколько дней натерпелся такого, с чем не каждый столкнется за всю жизнь.
А на следующий день она узнала новости о твари, которая выросла из личинки. И о генетике, с помощью которой пытались создать идеального космонавта. Сложить два факта не составило труда. И в тот же вечер, наплевав на обиды, которые теперь казались детскими, Йоханссон отправилась к Рудневу.
Она шла привычным коридором. В его палате должен был еще гореть яркий свет, который просачивался даже через толстое черное одностороннее зеркало-стену. Эйвор подошла ближе и ввела код на панеле управления, делая стену для себя чуть прозрачнее и включая микрофон, чтобы узнать, чем был занят Герман.
Свет был приглушен, кровать перевернута, исписанные листы бумаги и остатки еды были разбросаны по всему полу. Отросшие волосы капитана запутались в непонятный комок, а сам он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль.