Пилот прибавила громкость микрофона и услышала его безжизненный, мертвый голос, который тихо напевал какую-то песню. Он пел на русском, отстукивая кулаком по полу ритм, и смотрел перед собой.
Герман выглядел обозленным на весь мир и глубоко несчастным. И хоть девушка не могла разобрать слов, сердце сжалось, и Эйвор не смогла сдержать всхлипа.
Она села на пол, прислонившись виском к стеклянной стене, и тихо плакала, слушая, как Герман продолжал петь песню:
— Сердце бьется в ритм в моей груди.
Отбивает болью печаль тоски.
Сердце бьется в ритм,
Сердце бьется в ритм,
Сердце бьется в ритм…
Его голос охрип от криков, а все руки были в крови.
Эйвор так и не смогла найти в себе силы зайти к нему в палату и сказать хоть что-то. А что она ему скажет? Что виновата? Что отдала его на растерзания науке? Что если бы не она, он, возможно, сейчас был бы жив и на свободе на Земле?
Девушка выключила микрофон, все еще слыша, как тихо Руднев произносит те же самые слова, которые были ей непонятны, но от которых почему-то до боли сжималось сердце; затемнила стекло и ушла. А проснувшись на следующее утро после очередной истерики и порции ночных кошмаров, Йоханссон узнала, что Герман вырвался из лабораторного кресла во время тестов и избил одного из лаборантов до полусмерти. И теперь входить к нему в палату разрешалось только с согласия Хоффмана.
***
Каждое утро Герман в кровь разбивал кулаки о стену. К вечеру все заживало, затягиваясь корочкой. Какая-то часть дня пропадала из его памяти, а в какой-то он не чувствовал ничего кроме ярости и одиночества. Ему понравилось избивать того несчастного лаборанта, который попался ему под руку. И Руднев был готов поклясться, что сделал бы это снова. И сделает. Как только представится такая возможность.
Дни тянулись, а Эйвор все не приходила. Не хотелось ее видеть, но сильнее этого чувства была только тоска. И те моменты, когда злость затухала, Герман был готов ползать на коленях и молить всех богов, которых знал, чтобы снова увидеть ее.
И видимо, услышав его мольбы и заметив его страдания, кто-то сжалился над ним. В одно возвращение из лаборатории, где ему в тысячный раз ничего путного не объяснили, он увидел вместо черной стены в своей комнате прозрачную. Как в аквариуме. А за ней стояла Эйвор. И Хоффман.
Последний как всегда слегка ухмылялся, а его скучающий взгляд задерживался на чем угодно, но только не на Германе. Взгляд капитана же был прикован к девушке. Он плохо видел, казалось, что перед глазами натянута вечная белая пелена, но даже ее силуэта было достаточно, чтобы в одно мгновение с плеч упала тяжесть, а в сердце закипела ярость.
Йоханссон выглядела ужасно. Излишняя худоба сделало ее острые черты лица еще острее, а в глазах исчезла вся жизнь. Она внимательно смотрела на Германа. И только когда их взгляды пересеклись и задержались на несколько секунд, на лице пилота промелькнула легкая, еле заметная улыбка.
— Привет, Герман, — тихо произнесла Эйвор, но ее голос эхом прошелся по палате капитана. Из динамиков доносился шорох, но главное, за что цеплялся Руднев, был ее голос.
Герман не знал, чего ему сейчас хочется сильнее, — сломать ко всем чертям эту стену и крепко обнять ее или наорать, что так долго заставляла его быть совсем одному.
Позади него стояли двое лаборантов, а Руднев медленно подходил к стеклу.
— Где ты была?
— Вас это не должно касаться, — лениво ответил Хоффман. — Но как видите, она жива и вполне себе здорова. Решили дать вам наконец-то возможности увидеться.
— Впустите ее.
— Нет, об этом не может даже быть и речи. Вы ведете себя агрессивно. Нам не нужны… лишние жертвы.
Герман не сводил взгляда с Эйвор. Она пристально смотрела на него.
— Я работала, — спокойно ответила девушка.
— И не нашла даже времени прийти сюда? Хотя бы раз?! — Руднев со всей силы стукнул по стеклу ладонью. Потом еще раз. И еще. — Отвечай!
— Вопреки всем твоим неправильным представлениям, я здесь не просто так нахожусь, а работаю, — под одобрительные кивки Хоффмана продолжала Йоханссон. — И как ты отметил ранее, я не твоя сиделка.
Герман до боли сжал зубы. Он не понимал, что происходит. Эйвор стояла так близко к нему, и он видел, что в ее глазах полно сожаления. Но говорила она совсем другое.