– Что значит «скорбеть»?! – голос Виктора сорвался на высокие ноты. – Я не умер, а бросил!
– Без разницы. – Алена говорила спокойно и размеренно, она все так же смотрела в окно и хмурила брови, видимо, машина новой невесты решила не только понюхать цветочки, но и прихватить бампером букетик с собой. – Прощай, Виктор. И мой тебе совет напоследок – перекрась машину.
Он готов был услышать что угодно, но только не это. Аленка всегда давала исключительно дельные советы. Иногда, будто в воду смотрела. И не важно, чего касался вопрос, а всё в точку. И вдруг «перекрась машину»! С ума, видимо, от горя сошла. Внешне по её виду ничего разглядеть не получится: натура устойчивая, всегда спокойная, а душа могла и вскипеть. Хотя… Наташка обещала ему эту машину отдать, когда отец подарит ей новую. Так что, может, не такой уж и глупый совет. В общем, жизнь покажет, а сейчас – пора уходить. Невеста заждалась. И лучше её не нервировать. Не гуляют такие «Наташки» по улицам. Она – билет в светлое будущее.
– Прощай, – хватая чемодан, бросил Виктор.
– Попрощалась уже, – тихо сказала Алена.
Как захлопнулась дверь дома и хлопнула дверца машины – Алёнка не слышала. Шею сдавил невидимый обруч. С каждой секундой он становился все меньше, и всхлип, рвущийся на волю с момента появления желтой машины, застрял где-то чуть выше груди. Дыхание замерло. Мышцы свело во всем теле. Расставанье – маленькая смерть? Нет. Не дождется. Но именно в этот момент погибла ещё одна часть Аленкиной души. А затем появилась она – свобода. Смела, накрыла как волна и очистила; заставила кричать, хохотать и вздрагивать, будто от холодного ветра. Слезы омыли душу, вытравив из неё прочь горечь и соль. Теперь душевная рана затянется быстро. Правда, шрам останется. Без шрама никак нельзя. Почему? А что бы запомнила! Не его, не Виктора, конечно, кому он теперь, кроме Натальи, нужен? Да и надолго ли? Урок – вот что должно запомниться. Жизнь – отличный учитель. Материал излагает исправно. И если не понял с первого раза – обязательно повторит дважды, трижды, четырежды. Да хоть каждый день! Вот только шрамы душу не украшают, но остаются. Поэтому, лучше всё понять с первой попытки. В Аленкиной жизни этот урок числился под номером «два».
Ставшее внезапно грязным и неприятным постельное белье сменилось новыми, только что распакованными простынями. Распахнутое окно и открытая настежь дверь впустили в дом чистый сдобренный озоном воздух, а опустевшая душа востребовала сна и покоя.
Предварительно положив на тумбочку у кровати лист бумаги и ручку, Алена легла спать. А утром, чуть встрепенувшись ото сна, на белом листе она написала строки:
Душа, зарыдав, раскололась на части.
Но нет в сердце боли, и нет больше страсти.
Пристроить пытаюсь кусочек к кусочку,
Забыв про тебя, и забыв про сорочку,
Которую бросил в угу, уходя,
Срываясь к другой, средь косого дождя.
Смотрела в окно, и лились, словно проза,
Горячие, горько-соленые слезы.
Глаза голубые, впитав серость неба,
Теперь – словно сталь. Так ты был? Или не был?
А, может, приснились и счастье, и шепот,
И стоны, и тихий в душе твоей клекот?
Нет, не было этого! Не было! Точно!
И к черту осколки! Счастливой стать!
Срочно!
Огонек зажигалки поглотил лист и осторожно коснулся пальцев девушки язычком пламени. В углу зашуршал Шур – большой серый крыс. Аленка его не прогоняла, наоборот, периодически подкармливала и даже разрешила своевольничать в доме. Животное оказалось эгоистом, и никого из собратьев на свою территорию не пускало. Каким-то чудом за весь год Шур так ни разу и не попал в поле зрения Виктора, но провода старого компьютера, за коим иногда работал жених, грыз исправно. Как, собственно, и кое-что из его вещей. В чемодане, с которым бывший ушел восвояси, краем глаза Алена заметила дыру исполинских размеров. Что голохвостый скряга успел оттуда стащить, и какой «сюрприз» оставил внутри – представлять не хотелось. Но по ехидному выражению морды, и по тому, с каким усердием крыс драл на белоснежные лоскутки оставленную Виктором рубаху, можно было, собственно, предположить.