— Никитич, как мило с вашей стороны! А мы, право, полагали, что вы все еще в Париже, — раздался радостный голос Крупской.
— Признаюсь, Надежда Константиновна, была у меня мысль, проводив в Америку Горького, податься сразу в Стокгольм, да, видно, не судьба, нужно спасать мои предприятия от меньшевистского погрома.
— А нуте-ка, батенька, рассказывайте, и здравствуйте, Леонид Борисович!
Только сейчас Артем узнал Красина. За год Леонид Борисович еще больше пожелтел лицом, как-то осунулся, постарел. Не мудрено. Год-то какой ему выдался!
— Что случилось, Леонид Борисович?
— А то, Владимир Ильич, что наши «меки» уже похоронили революцию. Только скажешь невзначай — баррикады, вооруженное восстание — они и уши зажимают. Не приведи господи! Лишь одни легальные возможности, а уж митинги — средство крайнее. Потребовали, чтобы я свернул наши мастерские на Малой Охте.
Упоминание о Малой Охте заставило Артема повнимательнее вслушаться в беседу Красина с Лениным, но начало ее он все же пропустил.
— …И что же, они там, при мастерской, и живут?
— Да как вам сказать, когда засиживаются допоздна — то ночуют на месте, но чаще уходят ночевать по соседству, в гробовую мастерскую финна Людвига.
Артем хмыкнул. Красин, как опытный рассказчик, сделал паузу. Владимир Ильич подался немного вперед. Боровский снял пенсне, протер и вновь вскинул на нос…
— Нуте-ка, батенька, это что еще за пассаж?!
— Пассаж, Владимир Ильич, был только в первую ночь. Не обошлось тогда без происшествий. У Людвига, владельца мастерской, рядом каморка, в которой едва одна кровать умещается, а их трое заявилось — химиков. «Потапыч», есть такой бомбоваятель, нимало не смущаясь, выбрал себе гробик по росту, подсыпал стружки и улегся. Двое других предпочли устроиться на полу. Ночью проснулись от холода. А «Потапыч» знай себе посапывает, ну и они перебрались в гробы.
Утром Людвиг спросонья сунулся в мастерскую, так его чуть кондрашка с перепугу не хватила. Ничего, пообвыкли. Да, что и говорить, в гробах и тепло, и полиция, если к слову, ночью нагрянет, в гробах искать не будет, а заметит — испугается.
«Да, — подумал Артем, — моим петербургским друзьям приходилось не легче, чем мне в изоляторе Сабуровой дачи, рядом с умалишенным, вообразившим себя поленом и требовавшим, чтобы его немедленно засунули в печь».
В этот вечер еще долго светились огни на «Вазе». Артем и Ворошилов вернулись в Петербург с последним поездом. Боровский ушел с Красиным на его дачу тут же, в Куоккале.
Изменчива, капризна погода на Балтике, особенно весной и осенью. Утро вставало по-весеннему светлое, солнечное, какое-то умытое.
Велики чары природы. Еще вчера, пробираясь хмурыми финляндскими чащобами в маленький прибалтийский порт, где делегатов IV съезда дожидался старенький, отживший свой век пароходик, Артем чувствовал себя просто скверно.
После степного раздолья Украины темный, непроглядный лес, в котором и поздней весной под разлапистыми елями сереют кучи слежавшегося снега, навевал невеселые мысли.
А сегодня?.. Сегодня хочется петь. Нет, право хочется. И пусть за спиной все тот же угрюмый, темный финский лес, хорошо бы затянуть раздольную, широкую малороссийскую думу, да и гопак был бы уместен в такое утро.
Не у одного Артема было так светло на душе в это утро. Емельян Ярославский, уютно пристроившись в углу кают-компании, потешал собравшихся искрометными эпиграммами. Артем познакомился с ним только здесь, на пароходе. Оказывается, у большевистских делегатов имеется и свой поэт.
К вечеру на затихшее, иссиня-сливовое море наполз туман. И кают-компания приумолкла. Угомонился и Емельян. И вдруг сразу стало слышно, с какой натугой, как простуженно, с одышкой работает престарелая машина, как скрипят, постанывают скрученные старческим ревматизмом корабельные шпангоуты.
Ох, не приведи бог, шторм, и тогда… Не хотелось и думать о том, что тогда. Артем выбрался на тесную палубу, настил протерт чуть ли не до дыр. И сразу едва не оглох от надрывного крика чаек. Они кружат и кружат над пароходом, долго плывут в теплой струе дыма из трубы, стараясь не попасть в черную дорожку копоти, и кричат… Тоскливо. Надрывно. Словно предупреждают о грозящих бедах, зовут обратно на берег.