- Да нет, конечно, — раздражённо сказал Берия, — нечего на себя напраслину выдумывать... «герой».
- Возводить, — тихонько поправил Всеволод Николаевич, который русский язык знал несколько лучше и, по слухам, в молодости даже занимался литературой. Впрочем, любой нормальный человек в молодости увлекается писательством; просто большинство с возрастом умнеет.
- Выбрал самого молодого, — кивнул Лаврентий Палыч.
- Помнится, Старкиллер в своё время настаивал, чтобы мы Половинкина в качестве военного представителя им направили?
- В точку бьют?
- Если и так, работа топорная, тут юноша прав.
- Сентябрь вспомни.
- В сентябре у них ещё не было.
- Это только то, что нам известно.
Меркулов на мгновение задумался.
- Нет, — сказал он уверенно, — ещё нам известно, например, что...
- Ц-ц-ц, — ласково сказал Берия.
- Тоже верно, — тут же согласился Меркулов и замолчал. Коля почти совсем расслабился: шла обычная работа в обычной рабочей атмосфере. Зубры агентурной, контрагентурной и всякой прочей хитрой работы вели нормальный, понятный, деловой разговор. Без пафоса, безо всяких там глупых махинаций.
Не то что Вейдер: «тебя не ценят», «Владыка Сталин до сих пор не назначил тебя министром»... или «магистром»? короче, «спой, светик, не стыдись». Тут только два варианта: либо вербуемый полный дурак — либо вербовщик. Признать дураком Вейдера Коле не позволяли соображения дипломатического характера, а себя — чувство собственного достоинства. Он давно уже принял твёрдое решение: никогда не соглашаться с неправдой только для того, чтобы оправдать чьи-то чужие ожидания. Даже из соображений самого что ни на есть дипломатического характера.
- А почему, собственно, нет? — сказал Меркулов. — От товарища Половинкина не убудет, а механизм возможных манипуляций мы вскроем.
- Я манипуляции презираю, — дёрнул плечом Лаврентий Палыч. — Если человек не просто поддаётся, но и нуждается в том, чтобы им манипулировали... да не важно, для чего! хотя бы и для работы, хотя бы для его же собственной пользы. Считаю, такого человека проще силой принудить.
- Сила вообще большое влияние имеет, — согласился Меркулов. — Но не всегда работает. Вот подумай: допустим, Вейдер всю жизнь привык силой принуждать — а поди-ка Половинкина принудь. Настоящего Советского человека вообще силой не согнуть. Только подлостью да обманом. Может, Вейдер потому и пытается манипулировать... а навыка-то и нет.
- Он второе лицо в своей империи. Если не врёт. Как у такой шишки может не быть «навыка»?
- Однако же товарищ Половинкин его влёт расколол. Факты — вещь упрямая.
- Ну как расколол, — осторожно сказал Коля, крепко польщённый разговором. — Не то чтоб расколол, а просто я не бездействовал, я сразу...
- А хотите именно что расколоть, товарищ Половинкин? — мягко перебил Всеволод Николаевич. — Мы, безусловно, пока не можем ничего утверждать наверное, однако, если лорд Вейдер действительно затеял некую недружественную игру, то в её фокусе теперь оказались именно Вы. Верно я понимаю, Лаврентий Павлович?
- Верно, — сказал Берия, отвлекаясь на зажужжавший телефон. Меркулов аккуратно выбрал из глиняной кружки-пенала наиболее остро заточенный карандаш. Придвинул к себе лист бумаги; критически осмотрел его, — лист оказался новый, чистый, — отложил, выбрал из пачки черновиков другой. Перевернул тыльной стороной. Быстрыми, очень точными движениями отмахнул строчку сверху, разбил лист на три колонки: «Цели», «Средства»... Дальше Коля не видел. Он смотрел на Берию.
Лаврентий Палыч прижимал к уху трубку — и бледнел на глазах. Меркулов увлечённо размахивал карандашом. Берия бледнел. Иголочки ходуном ходили.
- Таким образом, мы получаем простую схему... — сказал Меркулов, отрываясь наконец от своих чертежей. — Что случилось, Лавр... товарищ Берия?
- Расколол, — медленно сказал Берия, вешая трубку. — Вот уж расколол, так расколол.
- Раскол в рядах союзников нас уже не спасёт, — с ледяным, отстранённым спокойствием сказал Каммхубер. — Следует признать: эту войну мы проиграли России 22 июня, когда первый наш солдат переступил границу. В такие моменты фон Белова всегда охватывало какое-то оцепенение. Нет, трусом он не был — всё-таки аристократ, боевой лётчик! Ну, почти боевой. Да и ариец, в конце-то концов. Однако всякий раз, когда Каммхубер принимался своим безличным тоном подводить итог очередной беседе... Виделось в этом что-то страшное, хтоническое — словно из круглых добрых черт лица старины Йозефа проглядывало некое изначальное зло. Нет - нет, оно не угрожало, не ярилось, даже не было направлено против собеседника. Оно просто было.