- Безоткатная, бездымная, бесшумная артиллерийская система, — произнёс он раздумчиво. — Ещё и на порохе великая экономия, ибо электрическая. А ты, Михаил Тимофеевич, в курсе ли, кто электрическую лампу накаливания изобрёл?
- Русский электротехник Лодыгин Александр Николаевич! — отрапортовал Калашников.
- Верно, — кивнул генерал. — Только ведь не он один изобретал. Часто так бывает: подходит наука к очередному рубежу, проявляется вдруг очередная задача, — наиочевиднейшая, быть может, задача, — и сразу множество людей кидаются её решать. Или не кидаются, а степенно приступают, это уж у кого какой темперамент.
- Ну, лучше уж кинуться, — уверенно сказал сержант, — а то ещё обгонит кто-нибудь. Вон, буржуи вообще уверены, что лампу ихний Эдисон изобрёл.
- «Их».
- Так точно, «их». Виноват.
- А ты знаешь, как Эдисон лампу-то «изобретал»? — спросил Карбышев, пренебрежительной усмешкой выделяя последнее слово. — Нет? Ну вот как было.
Он наклонился к обесснеженной земле, сорвал прошлогоднюю травинку, зажал между пальцев:
- Вот нить. По ней течёт ток. Нить нагревается. Тепло преобразуется в излучение. Это — желаемый эффект. Но то же самое тепло заставляет нить перегорать. Этот эффект — побочный, вредный.
- Тогда Лодыгин поместил нить в герметичную стеклянную банку и воздух откачал, — уверенно сказал Калашников. В школе парень учился накрепко, по-крестьянски.
- А Эдисон?
- Не могу знать, в учебнике не сказано.
- Я тебе скажу. Эдисон принялся перебирать материалы. Сделал нить, пустил ток, нить сгорела — Эдисон берёт другой материал. Методично, последовательно, тупо. А нить — всё равно перегорает! Представляешь, шесть тысяч материалов перебрал.
- Зачем? — осторожно спросил Михаил Тимофеевич.
- Потому что идиот, — спокойно объяснил Карбышев. — Мало что идиот — ещё и безграмотный идиот.
- Ну уж — идиот. Скажете...
- Умный да грамотный — откачает воздух: нет окислителя — нити не в чем гореть. Лодыгин так и сделал. А идиот будет долбиться в стену, хотя рядом, — шаг шагни, — дверь открытая. Природа к человеку не зла! Дверей открытых в мире предостаточно.
- Товарищ генерал, — сказал Калашников после продолжительного раздумья. — Вы ведь не просто так про лампочки? Вы ведь на самом деле про мой миномёт говорите?
Карбышев за уголок подцепил схему.
- Смотри, орёлик. Вот ствол в разрезе. А вот ты дульную скорость
прикидываешь... неграмотно прикидываешь, кстати говоря, здесь v должно в квадрате быть.
- Виноват.
- Не беда. Главное, что скорость снаряда у тебя ограничена скоростью переключения соленоидов — это я исхожу из предположения, что каждая из катушек обладает достаточной мощностью на своём участке канала. Так?
- Так, товарищ генерал. И ещё сопротивление воздуха.
- Молодец. Думал, дольше тебя подводить придётся.
- Не, я сам уж понял. На больших скоростях пренебрегать уже нельзя.
- Значит, сопротивление воздуха — но ещё и трение металла снаряда о металл канала. Смекаешь, орёлик?
- Система линейных уравнений получается, — неуверенно смекнул Калашников. — Которую можно свернуть относительно... относительно неизвестной...
Карбышев терпеливо ждал.
- Товарищ генерал, Дмитрий Михайлович, — сказал изобретатель. — Да ведь не бывает пушек вовсе без стволов!..
Карбышев послюнявил карандаш, жирно отчеркнул несколько символов. Обвёл слагаемое в одном уравнении, в следующем... Калашников машинально кивал.
- Получается, надо придумать, — сказал Карбышев. — Либо в дверь — либо сквозь стену.
Он видел, что парень уж принимает его правоту. Нет, не генеральскую правоту — ах, куда как легко сержантику соглашаться с генералом! И сложно спорить; за то и ценил Дмитрий Михайлович своего лобастого протеже, что спорил тот, и никогда не уступал правоте генеральской — но охотно признавал справедливость математических выкладок.
- Хорошо, — сказал Калашников, — хорошо... выходит, ствол вообще убрать?
- Вообще — не надо: стрелять не будет. Надо думать.
- Так... товарищ генерал! Стойте, стойте! Так мы ж в системе ещё одно неизвестное забыли: а мощность катушек учесть?