Откинувшись на броню, Старкиллер слушал совершенно бессмысленный, но удивительно душевный разговор. Не просто слушал: он молчал, но теперь воспринимал себя участником беседы, как будто единственная инициативная, — и совершенно бессмысленная, — реплика всё же сделала его равным. Дикарство — это нежелание учиться. А юноша привык учиться, привык видеть в постоянной учёбе единственный способ выжить: в такие условия с самого детства поставил его Владыка Вейдер.
Привычка свыше нам дана, думал Старкиллер. Не всё ли равно, чему учиться, если главное — стать первым учеником?..
Им овладело беспокойство. Он поёрзал на броне: нет, комбинезон с подогревом надёжно защищал от холода. И всё же место хотелось переменить. Он быстро запустил руку под плащ, прикоснулся к рукояти меча подушечками пальцев. Ласкающая причастность к оружию всегда успокаивали Старкиллера. Здесь, среди планетян, привычное стремление оглаживать металл меча понемногу отступало — и вот вернулось.
- Надо идти, — сказал юноша, поднимая голову.
- Э?
- Быстро.
Повинуясь его напряжённому голосу, танкисты попрыгали с брони на ломкий фирн. Они успели пробежать всего метров пятьдесят, когда за их спинами гулко громыхнул разрыв. Пару секунд в ушах гулял басовитый свист; сбитых с ног людей обсыпало льдом и землёй.
- Э! — сказал Асланов, отплёвываясь от грязи. — Это что же, бомба?
- Снаряд артиллерийский, — отозвался более опытный Лизюков, — из-за Припяти бьют. Опять самоходки подогнали, наверное.
- Шальной?
- Кто знает... больно уж точно засадил, видал? Пристрелялась, выходит, фашистская гадина. Прощупывает, выходит.
Вытряхивая из-под обшлагов землю, он повернулся к Старкиллеру:
- Ну, спасибо, товарищ. Говорили-то про твои способности много, а вот так — впервые вижу.
- Не стоит благодарности, — по-русски ответил ситх. На полигоне ещё визжали девичьи голоса, но Старкиллер знал, что пострадавших там нет. Включая ёжиков.
- А и пострадал бы — так ради дела.
- Знаю, отец. Я не боялся, ты знаешь. Но кто-то должен был охранять самолёт, а эти четверо... для штурма они были лучше подготовлены, объективно. Ты знаешь.
- Знаю, — проворчал Сталин, откидываясь в кресле. — Всё я знаю. Ноги под вечер болели страшно... хотя какой вечер: три утра. От проектора ещё тянуло рабочим жаром лампы. Поспать часа четыре, затем работа со сводками, затем завтрак, затем совет, встреча с англичанами... впрочем, не будем портить себе настроение, ограничимся пока мыслями о завтраке.
- Ты ел?
- Да, отец. Я ничего не хочу, я пришёл сказать...
- Всё я знаю.
Он действительно всё сейчас знал и всё понимал и гордился сыном. Нельзя, никак нельзя было показывать — но страшно гордился. Яков, сын от первой жены. От Като, любимой его Катерины... Она умерла в седьмом, когда Иосиф Джугашвили был ещё намного моложе. Хуже умел контролировать свои чувства — жизнь учила-учила, да научила не вдруг. За его спиной уже были годы тюрем и скитаний, организация боевых дружин, съезды, стачки, контрабанда оружия, публицистика... И даже прозвище — «кавказский Ленин».
Он устало потёр веки.
Всё было — а настоящей тяжести не ведал. Молодость. Катя умерла, оставив младенца Якова. Иосиф уже тогда понимал, что хорошим отцом стать не сумеет: дело революции отбирало всё время и все силы. Он знал, что сын не виноват в смерти Като, но преодолеть иррациональную обиду на визжащую розовую зверушку не умел. Не бывает в мужчинах инстинктивной отцовской любви; отцовская любовь всегда начинается с того, что мужчина распространяет на детей любовь к их матери. Но Катерина умерла; его сердце ослепло от боли.
Прозрение потребовало долгих лет; однажды Иосиф посмотрел на подросшего сына и увидел в нём продолжение себя — и продолжение безумно любимой жены. Отцовское чувство пришло к Сталину поздно — и тем прочнее. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Он занимался делом, потому что всё проходит — лишь дело остаётся. Снова газеты, съезды, аресты, ссылки, побеги, борьба — которая всё меньше сохраняла черты героизма и всё больше превращалась в работу. Как мог, он старался уделять внимание сыну.