Я вижу это будущее. Это говно сидит у меня в голове, как вживленный чип. Всё это выглядело прекрасно отшлифованным, как старое предложение турфирмы.
Я продолжал говорить о Борисе.
— Дело в том, что он присылал свои дурацкие мейлы каждый день. Ему плевать, что мы не газета, а еженедельник… Но теперь нет и этого.
Мы не поссорились, но она сохраняла нечто из того, что осталось в воздухе. Какую-то дистанцию, которая превращалась в… Выражение лица — на пороге головной боли.
— Катастрофа, — вздохнула она.
Потом добавила: — Нужно избавиться от этого!
— От чего?
— Эта катастрофа, никак не могу от неё отвязаться…
— Что-что?
— Я постоянно употребляю это слово «катастрофа», ты не заметил? Доц даже издевается надо мной, как меня увидит, сразу говорит «катастрофа».
О чём она? Она что, меня не слышала?
Слишком она увлечена этим своим спектаклем… С самого начала я думаю, что ей на самом деле мешает то, что у меня сейчас проблема.
— Теперь он вообще ничего не присылает, — повторил я.
— Что, вообще не дает о себе знать? — она посмотрела на меня.
— С тех пор как я его распёк в своем мейле… Уже три дня, — сказал я. — Я имею в виду, что этот тип молчит уже три дня, но вообще-то он должен выходить на связь со мной раз в неделю…
Действительно, этот тип молчит три дня, а должен выходить на связь раз в неделю. В чём тут причина для паники?
— Если посмотреть реально… — начал я и задумался, как продолжить фразу.
Она немного подождала и сказала: — Погоди… А откуда он связывался в последний раз?
— Добрался до самого Багдада, — сказал я. — Прислал мейл из дворца Саддама.
Она вздохнула и посмотрела куда-то вверх: — И что теперь?
— Не знаю… Мне страшно… Если завтра от него ничего не будет, тогда… Что-то придется… Хотя, если посмотреть реально…
Тут я задумался.
Черт побери, эта фраза с «посмотреть реально» ни к чему не вела… Я от неё отказался: — Понимаешь, они платят человеку, которого я порекомендовал, и они не знают, что он мой родственник и… И что на самом деле из недели в неделю они публикуют мои тексты, написанные в Загребе.
— A-а, теперь дошло, — сказала она.
Может, и дошло, но я хотел, чтобы она наконец-то поняла.
Я продолжил: — Смотри, если я организую его поиски, придется показать эти мейлы. В противном случае они не поймут, почему я паникую. А если я это им покажу, значит, придется признаться во всем…
Я посмотрел на неё: — Только не говори «катастрофа»…
Она, видимо, собиралась. Но сдержалась.
Наконец-то, судя по её виду, она начала понимать моё положение.
— Хм… Сорри, до меня сначала не дошло.
Опустила голову и посмотрела на меня исподлобья.
— Сорри, я слишком углубилась в свой стресс…
Погладила меня по руке.
— О’кей, — вздохнул я.
Она думала, что бы еще сказать. Сказала: — Завтра он объявится, вот увидишь. Я буду с тобой, что бы ни случилось.
От нежности в её голосе мир делался более переносимым.
Она погладила меня по голове.
Было хорошо не быть одному.
Мы соприкоснулись губами.
— Во всяком случае, когда он вернется, тебе не придется нас знакомить, — сказала она. Видимо, хотела меня подбодрить.
Я вздохнул.
— Что? Ты имеешь что-то против моих родителей?! — я подхватил её шутку.
— Да ты что, — сказала Саня. — Без них жизнь была бы просто лимонадом.
Я растянулся на диване и уставился в потолок. Почувствовал, как мое тело начало расслабляться. Закрыл глаза и открыл их намного позже.
В 19:29 на экране появились громадные часы. Так происходило каждый день. Не знаю, начинается ли выпуск ТВ-новостей так везде или только в бывших социалистических странах.
Я протер глаза. Эти часы возвращали меня в реальность. Мы живем в реальности, а её следует содержать и обслуживать, как и любой другой производственный участок. Телевидение держало время под уздцы: оно обосновывало текущий момент, создавало славное сегодня.