— Ты несчастлива?
— Теперь даже не знаю. Я думала, ты обрадуешься…
Я сделал именно то, что не должен был делать, подумал я. Уничтожил её радость.
— Да ладно, всё о’кей, — сказал я. — Просто я немного удивился, и не более того.
— Я тоже, — сказала Саня.
— Да… Привыкнешь.
— Целых две страницы, — сказала она, как бы с удивлением.
— Для начала неплохо, — сказал я беспомощно, изнывая от безвыходности положения.
Она снова принялась читать. Лицо её было то сияющим, как у ребенка, то озабоченным, как у мамы.
— Я вынуждена давать интервью, — сказала она. — Иначе обо мне никто не услышит.
— Ты не должна оправдываться, — сказал я.
Она прищурилась, словно оценивая меня.
Я должен смотреть на это позитивно, сказал я себе. Я знаю, кто она… и это не моя забота, как воспримет её общество, что скажут о ней собирающиеся в пивных комментаторы и кто-нибудь ещё? Если она воспримет всё это всерьез, то потеряет ко всему интерес и всё останется таким же незавершенным, как и моя драматургия.
— Да ладно, всё это супер, — сказал я. — Просто я ещё не отошел после вчерашнего вечера, в этом всё дело.
— Я сегодня охреневший, сделай кофе мне покрепче, — пропела она.
— Я не чую гиацинты… — продолжил я, раз уж мы начали валять дурака.
Никого-то я в этом Ираке не трахну. Была тут одна, ливанка, журналистка, она бросила в мою сторону два-три взгляда, женских, такого давно не видал я, да и отчалила резко со своей командой, резко, будто мать их на обед позвала… Эти ливанки единственная моя надежда, они либеральны в условиях пустыни, фата-моргана терзала меня, пока джип удалялся, тяжелая фата-моргана в душе моей, в пустыне, пока я, несчастный, смотрел…
— Сегодня не пойдем смотреть ту квартиру? — сказал я, точнее, спросил.
— Так премьера же, — сказала она.
— Хорошо, поэтому я и сказал. — Потом добавил: — Нет… Нет, главное, чтобы ты подготовилась.
Она просительно улыбнулась, как будто заклиная меня развеселиться.
— Да всё о’кей, — добавил я. — Только голова немного болит… Вчера Маркатович меня просто убил разговорами.
— А что с ним?
— Кое-какие его дела…
Она опустила голову и добавила мне в помощь: — Ладно-ладно, можешь не развлекать меня историей о его делах. Вы напились, и дело только в этом.
Знаю. Тем не менее я подумал, что то же самое Диана говорила Маркатовичу.
— О’кей, — сказал я. — Будь по-твоему.
Прозвучало это неожиданно обиженно.
— Да я тебя не упрекаю! — сказала Саня. — Просто пошутила.
— Ладно.
Я загасил наполовину выкуренную сигарету и с отвратительным вкусом во рту отправился в редакцию.
Я ехал мимо турагентства «Last minute travel». Мимо Таиланда, Кении, Кубы… На второй передаче, перед тем как набрать скорость. Может быть, оплатить какое-нибудь далекое путешествие и исчезнуть вроде Бориса, подумал я. Всегда во всех моих мечтах у меня была открытая дверь. Но нет, нет! Ведь я же только что решил обзавестись домом, купить квартиру, пустить корни! Это же то, чего я хочу, не так ли?
Никто больше не знает, как было бы нужно жить, подумал я.
Никто больше не знает, действительно ли его жизнь правильна… Или же её следует фундаментально изменить? Может, даже прямо завтра.
Вся эта свобода выбора несет с собой неуверенность, подумал я. Говоря искренне, я вообще-то не привык к открытым горизонтам.
Был коммунизм, потом война, потом диктатура… Тебе постоянно промывали мозги. Когда живешь в подобных системах, ситуация складывается таким удивительным образом, что у тебя не оказывается денег для крупных экспериментов, жизнь сужается, ты идешь по узкой тропинке. Придерживаешься своей локальной позиции и ждешь, чтобы всё это прошло.
Хорошо, в военные девяностые я попробовал прижиться в Амстердаме, Лондоне и Риме. Но нигде не выдержал дольше полутора месяцев… У меня не получалось просто работать официантом, мыть посуду в ресторанах, спать в сараях и с трудом объясняться на их языках, на которых я не умел быть остроумным. Ты не просто оказываешься на дне, ты не можешь ещё и смеяться. Никто не въезжает в твой текст, и ты чувствуешь себя так, как будто вообще не существуешь. У меня никак не получалось быть собой. Приходится смотреть на себя их глазами, а объяснять им, кто ты — бессмысленно.
Здесь я, по крайней мере, мог писать для газет, какими бы они ни были. Там я никогда не смог бы стать даже грёбаным журналистом. В моем поколении, из тех, кто уехал, нашлась всего пара людей, которым удалось чего-то добиться. Должно быть, они ужасно старались. А про себя я знал, что я не такой. Учитывая такую неполноценную позицию, я даже не стал пробовать. Из всех этих мировых столиц я возвращался в Хорватию и был невероятно счастлив, что возвращаюсь в свою страну. Я приезжал, тут же на вокзале покупал газеты и, пробегая по заголовкам, испытывал шок. Газеты дышали нищетой, невероятной глупостью, а кроме того — злобностью. И тут же, на вокзале, меня начинала душить депрессия. Где спрятаться? Куда исчезнуть? Пространство для маневра было отвратительно тесным.