Тошо ходил туда-сюда, приседал, выпрямлялся. Между двумя снимками подавал мне сигналы немного расшевелить господина Оленича. Понятно, он хотел, чтобы я задал тому какой-нибудь вопрос, который заденет старика за живое, может, он тогда сделает какой-то жест руками, изменит выражение лица и перестанет вести себя как русский диктор в программе новостей.
— Вы участвовали в подготовке югославской реформы 1965 года. Почему она провалилась? — спросил я.
Выражение лица действительно изменилось, глаза сверкнули. «…Ту реформу возглавлял Киро Глигоров, тогда министр финансов…» Так, теперь руки… «…Но нельзя сказать, что она провалилась…» Поворачивает голову, поднимает палец. «…В мире она была оценена как существенное изменение…» Опускает палец, будто показывает какую-то конкретную точку на столе. «…Это был конец директивного планового хозяйства. Тем самым мы ушли далеко вперёд по сравнению с другими коммунистическими странами…». Поднимает ладони, словно спрашивает: и что вы хотите? «…Это означало разновидность рынка в рамках социализма… И это привело к децентрализации, но вместе с тем и к сопротивлению, к политическим процессам… Позже в Хорватии и Сербии были сменены все руководящие органы… И, думаю, вы понимаете, что семьдесят первый год в Хорватии стал отголоском реформы шестьдесят пятого».
— Да, да, — киваю я, Тошо щелкает кадры.
«…Но тем не менее всё это закончилось в 1974 году конфедеральной конституцией…» Немного рассержен. «…Но после этого приостановилось развитие экономики…» Кивает головой… «…В старой политической структуре многие сопротивлялись реформе, а сведение счетов с Александром Ранковичем…» …взмах рукой, словно сметает со стола фигуру «…был попыткой это сопротивление устранить».
Тошо, сидевший на корточках, встал, его лысина была в каплях пота.
— Блестяще! — сказал он мне. Должно быть, получилась хорошая серия снимков.
— Простите? — сказал господин Оленич.
Тошо слегка смутился и сказал: — Эх, да… Тот Ранкович, тайная полиция, так, да… Хорошо, что вы его убрали.
Бросив на них взгляд, я, со стаканом в руке, чуть не подавился.
Старый экономист посмотрел на меня как на того, кто понимает: — Я никого не убирал. Это были процессы.
— Процессы, конечно, — сказал я. А Оленич, разведя руками, добавил: — Уберешь кубик здесь, а рушится там.
— Ну, хорошо. Я своё дело сделал. Будьте здоровы, — сказал Тошо.
— Пока, Джо, — сказал я.
— Всего доброго, господин Джо, — сказал старый экономист.
В горле у меня пересохло, и я налил себе ещё виски. И в другой стакан воды.
Оленич говорил о развитии, о долговом кризисе восьмидесятых, когда, по его словам, не было никого, кто навязывал бы решения своим авторитетом.
Под конец он принимал участие и в попытке Марковича осуществить перестройку: — Мы хотели организовать гуманную приватизацию, — сказал он, — такую как у словенцев, социал-демократическую, а вовсе не то, что получилось у нас… Но Марковича остановил Милошевич. Это опять была политическая бюрократия, напуганная перспективой утраты власти, просто она рядилась в националистические одежды. Так погибла Югославия, — закончил господин Оленич короткий пересказ своей версии новейшей истории.
— Простите, одна секунда, — сказал я Оленичу.
Звонил мой телефон, неизвестный номер. Я понадеялся, что это из министерства, насчет Ри-банка.
Откликнулся и услышал: — Это Милка.
— Кто?
— Я, тетя Милка, ты меня слышишь?
Я её слышал.
— Хм, знаете, давайте попозже, сейчас я беру интервью…
— Скажи мне, где он! — закричала она. — Не надо так со мной, это мой единственный сын!
— У меня сейчас интервью.
И отключился.
Положил мобильный на стол, потом отодвинул его подальше от себя, как будто он не мой. Меня прошиб пот.
Мобильник снова зазвонил.
Господин Оленич, этот живой свидетель краха, сидел передо мной и смотрел на меня.
Мобильный продолжал наигрывать Satisfaction, там, на его половине стола.
Я мысленно искал выход: надо сказать ей что-то, что сказал бы какой-нибудь пресс-атташе. А что сказать? Что меня нет? Ещё вчера я почувствовал, что стану виновным во всём. Мобильник вибрировал и наяривал музыку. Милка… Я понимал, что врать Милке не могу. Она мать, а я просто журналист. Я посмотрел на мобильный. Подумал, что всё-таки должен ответить. Если я ей не отвечу, она заподозрит, что что-то не так. Решил взять себя в руки, придать голосу глубокий, успокаивающий тембр, прочистил горло.
Протянул руку к аппарату, но тут же отдернул. Почувствовал, что не справлюсь.