Сердце Самохина замерло от горечи. Лучшие его ребята вышли из строя. С кем теперь держаться?
Артиллеристы наши, стоявшие за перелеском, дружно ударили по надвигавшейся вражеской цепи и двум машинам, заградили им путь и заставили отползти назад.
Самохин облегченно вздохнул, видя как враг отходит, а значит – вконец обескровленному взводу не придется снова встретиться с ним лицом к лицу.
Ночь наступила незаметно. На обширном поле боя дымились подбитые вражеские танки, блестели под звездным небом осколки, густо покрывшие землю. Казалось, орда разожгла тут и там огромные костры…
Истоптанное солдатскими сапогами, щедро политое кровью поле, исхлестанное гусеницами танков; израненная бомбами, снарядами и минами, покрытая трупами земля выглядела фантастически неправдоподобно и навевала страх.
Предельно уставшие, измученные, насквозь мокрые, мы стояли и смотрели на это чудовищно пылающее и чадящее поле, и казалось – видели кошмарный сон, забыть который никогда не сможем.
Армада фашистских зверей напирала, стремясь задавить нас, уничтожить, испепелить, горы металла обрушив на нас. А мы насмерть стояли на этом поле, зарывшись глубоко в землю, и из последних сил отбивали яростные атаки.
Они не прошли.
И это нам придало сил, помогло не отступить ни на шаг!
В этой самой траншее наша маленькая боевая и дружная семья встретила первую вражью волну, и хотя немало крови тут пролилось, немало пало прекрасных воинов, сердечных, славных, веселых и бесстрашных, но зато мы отомстили за каждого. И здесь, в этой траншее встретили последнюю вражескую волну.
12.
В эту же ночь комбат пришел к нам, привел свежий взвод и сменил нас.
Вместе с ними прибыли врач и несколько санитаров.
На носилках вынесли Шику Маргулиса, Васо Доладзе и дядю Леонтия. Легкораненые тянулись сами за ними. С болью смотрели на Самохина. Он еще больше поседел, постарел, осунулся, но его глаза светились гордостью, что его ребята выстояли.
Пройдя немного, оглянулись, посмотрели на обагренный нашей кровью и потом клочок родной земли, где несколько дней и ночей мы отстаивали его от проклятого врага, низко земле поклонились. Никто бы не поверил, если бы не знал, что мы сумели несколько дней и ночей выстоять под таким адским огнем, что человек вообще способен на такое…
Но мы все перенесли. Правда, дорогой ценой. И теперь, под покровом ночи, отходили в тыл, чтобы привести себя в порядок, передохнуть, залечить боевые раны и снова идти в бой.
Джулька ни на шаг не отставала, бежала за нами, стараясь не затеряться в этом сложном лабиринте перекрестков, тропинок, дорог.
Совсем недавно ее кто-то из нас перебинтовал, но бинты уже опять почернели. Джулька сорвала их, и обнажились ее раны, которые она то и дело на ходу языком зализывала. Задыхаясь от бега, она то и дело останавливалась, оглядывалась и снова бежала за нами, боясь отстать, затеряться в этой ночной неразберихе.
Спустя полчаса, а может быть, чуть больше, спустились в балку, где виднелись санитарные палатки, копошились раненые. Метались врачи, сестры. В палатках шла большая работа. Люди в белых халатах осматривали раненых, перевязывали, определяли кого куда.
В сторонке стояли подводы, застланные соломой. Санитары бережно укладывали на них раненых. Через некоторое время длинный обоз с ранеными бойцами отправился в дальний путь.
Шика Маргулис, дядя Леонтий и Васо Доладзе лежали на одной подводе, прикрытые шинелью, и худощавый рыжеволосый мальчуган с синими глазами, в потрепанной крестьянской свитке, со страхом оглядывался на раненых, когда они стонали, Подхлестывал лошадей, чтобы быстрее шли. Дорога была разбита, и приходилось маневрировать, объезжать воронки и завалы, чтобы подводу меньше трясло. Но не всегда это удавалось. На каждом повороте зияли огромные воронки от бомб и снарядов, все вокруг изрыто, перекопано, изрешечено гусеницами танков и самоходок. И подвода то и дело подскакивала на пересохших буграх, причиняя раненым неимоверные страдания.
Подводы свернули к отдаленной железнодорожной станции, где ждал санитарный поезд, который отвезет раненых солдат и офицеров в глубокий тыл на лечение.
Но до станции надо еще добраться. Предстоит немало пережить. Самолеты то и дело угрожающе гудят где-то за облаками. И рыженький, худощавый мальчуган со страхом посматривал то на гудящее небо, то на своих необычных пассажиров. Видимо, он только о том и думал, чтобы довезти до вокзала благополучно этих израненных людей и поскорее вернуться домой.
А люди лежали молчаливые, мрачные, затаив в душе боль и горечь оттого, что в такой сложный момент вышли из строя.
Никто из троих не представлял себе, что будет дальше. Страшные картины боев еще стояли перед их глазами, а гул орудий не выходил из головы.
Сколько крови пролито, сколько прекрасных ребят погибло. «Как же теперь развернутся события?» – мучили догадки, одна горше другой.