Пока Досифея говорила, вокруг собралась толпа, многие одобрительно кивали. А когда она, опомнившись, извинилась и умолкла, пенсионеры даже захлопали.
— Вас бы — да в наш горисполком! — порывисто сказал кто-то.
Досифея попыталась скрыться в толпе, но тут, скрипя сумкой-тележкой, рядом с ней возникла Пална.
— И правильно! — тонким голосом закричала она. — Не пустим их, банкиров этих! Не дадим развалить! Пусть с нами считаются!
— А делать-то вы что предлагаете? — дуэтом спросили супруги Сырко из барака.
— Митинговать! — после секундного замешательства ответила Пална. — Мы и в следующие выходные сюда придем! И даже на неделе придем! Пусть знают!
— Да! — ответили из толпы и захлопали. — Пусть считаются!..
Мимо в очередной раз проехала черная машина с тонированными стеклами, но на нее никто не обратил внимания.
Наш двор в очередной раз прославился. Репортаж с митинга показали по местным новостям, в блоке «Жизнь города». Было там и интервью с Досифеей, так прямо на плашке и написали, без фамилии — «Досифея, местная жительница». Какая была у гадалок фамилия, никто сроду не знал, и даже мысли такой не возникало, чтобы спросить.
А на следующий день, когда Досифея шла в «комок» за колготками, рядом с ней притормозила машина. Опустилось темное стекло, и незнакомый мужчина с пегой челкой-бахромой сказал:
— Владим-Борисыч вас приглашает.
— Не знаю такого, — рассеянно отмахнулась Досифея, но тут большая красная рука, на которой еле сходилась манжета, выметнулась из машины и ухватила ее за локоть.
— Владим-Борисыч ждет, — и в белесых глазах незнакомца мелькнуло что-то такое, что Досифея осеклась и послушно села в машину.
Покружив по центральным улицам, машина привезла старшую гадалку в особняк, выскобленный внутри и перестроенный под офис. В таких офисах, стерильно чистых и безжалостно освещенных, среди кожаной мебели и золотых табличек на темном дереве, случайный человек обычно сразу ощущает себя уязвимым, нелепым, потеющим, лишним, чувствует, что недостоин пачкать своим телом эти кресла и оставлять влажные отпечатки пальцев на этих столах. И Досифея тоже поджалась, спрятала за спину ненаманикюренные руки с заусенцами. А похожий на пескаря Владимир Борисович, небольшой мужчина с близко посаженными глазами и хищным ротиком, жестом велел ей сесть и укоризненно спросил:
— Зачем же вы, женщина, народ баламутите?
Досифея начала было и ему рассказывать про древнюю живую сердцевину города, в которой от старости наросла душа, но Владимир Борисович перебил ее, отчеканив:
— Кончилось ваше время.
И такая уверенность, такая ленивая сила сквозила в его голосе, что на секунду Досифея всполошилась, решив, что он знает, кто она, и не зря привычные методы не подействовали на стройку, а карты постоянно пугают ее ведьминой смертью.
А Владимир Борисович продолжил: мол, кончилось время бестолковых старых жителей центра, которым такая земля досталась, а они не умеют ею пользоваться. Здесь надо порядок навести, использовать каждый клочок с умом: чтобы тут банк был, там школа, здесь парковка. А такие, как Досифея, морально устаревшие бездельники, развели на ценной, дорогой земле бардак, дома стоят заброшенные, пустыри кругом, и они за эти пустыри еще и цепляются, защищают их, а зачем?..
— Чтобы все осталось как есть, — ответила Досифея.
— Но так не бывает, — поморщился Владимир Борисович. — Вы пытаетесь остановить ход времени.
— Моя бабка его однажды остановила, — упрямо сказала Досифея, глядя в его цепкие глаза. — Теперь и я попробую.
Владимир Борисович порассуждал еще про то, как на смену старому неизбежно приходит новое и эффективное, и про то, что устроенные жителями нашего двора беспорядки — именно так он назвал митинг — мешают общественной пользе, и про то, что банк строится в интересах большинства. А потом написал на бумажке некое число и щелчком перебросил бумажку Досифее:
— Устроит?