Люсе на мгновение почудилось, что Алька мертвая, и только какая-то сила удерживает ее в вертикальном положении. Вот отпустит — и Алька бревнышком упадет на кровать.
Алька, не шевелясь, почавкала обслюнявленными губами и монотонно закурлыкала:
— Умр-умр-умр-умр…
Люся схватила Альку за плечи и начала трясти, Алькина голова моталась туда-сюда на тонкой шее, словно вот-вот оторвется. Алька хрипела, тело у нее было твердое, как у большой куклы. И между хрипами все равно прорывалось:
— Умр-умр-умр…
Потом Алька раскашлялась, обмякла и заплакала. И Люся наконец явственно расслышала, как за стеной, в бабушкиной комнате, деловито стрекочет швейная машинка.
Люся проснулась на рассвете у Альки на кровати и пару минут лежала, недоуменно глядя в серый потолок — она не могла понять, когда и как умудрилась уснуть. Сестра спала, уткнувшись лицом в подушку. Люся перевернула ее, всмотрелась — вроде все снова как обычно, ни закатившихся глаз, ни пены на губах. Алька закряхтела во сне и попыталась отмахнуться от Люси рукой, как от мухи.
Натыкаясь на стены, Люся отправилась в бабушкину комнату. И сразу поняла, что там что-то изменилось. Лиловое покрывало на швейной машинке «Зингер» лежало вроде бы по-другому. Люся опасливо, как котенок лапой, потрогала его, но это была обычная ткань, прохладная и гладкая, а еще, как оказалось, простроченная на машинке в самых разных местах. Наверное, бабушка проверяла на покрывале, как ляжет нитка. Осторожно поставив ногу на чугунную узорчатую педаль, Люся качнула ее, и ожившая машинка издала то самое стрекотание…
На улице шуршал метлой дворник, в квартире было тихо-тихо, словно ее обложили ватой. Люся, сама не очень понимая, что и зачем делает, оделась и спустилась на лифте на первый этаж.
В дверцах почтовых ящиков были одинаковые круглые дырочки. Люся нашла номер своей квартиры и сразу увидела сквозь дырочки знакомую желтую бумагу.
Она сунула пальцы в щель над дверцей, нащупала краешек свежей газеты и стала вытягивать его наружу. Вытянув на треть, подцепила следующую и потянула опять, и опять, пока ногти не начали скрести по пустому железу внутри ящика. Мятые и рваные газетные листы топорщились пышным султаном. Люся достала из кармана спички и поднесла синеватый огонек к ордену Ленина на газетной «шапке».
Давно уже было замечено — если с человеком творится всякое такое, о чем обычному уму знать не полагается, если испортить его хотят или, скажем, приворожить, или с той стороны кто-то на него нацелился, то на человеке появляется особая метка. Ее не видят, а чувствуют, да и то не все. С таким человеком не хочется рядом находиться, сбежать тянет, и за него боязно, и за себя, и нутро холодеет, будто из открытого окна на высоком этаже свешиваешься. Женщины, особенно которые в возрасте, хорошо эту метку чуют, но вместо того чтобы бежать, часто начинают спасать, гложет их бестолковая материнская жалость.
Такую метку на Люсе Волковой и заметила Авигея, старшая из гадалок, которые жили в угловом доме. Она шла мимо по самым прозаическим делам — в гастроном за сосисками и кефиром, — но увидела на лавочке у подъезда чумазую, хнычущую Люсю и остановилась. Была Авигея тогда уже совсем не молода, но в теле, не высушенная до костей и темной пергаментной кожи.
Гадалка села рядом с Люсей на лавку, предложила яблоко, попробовала расспросить, но Люся молча мотала головой. И мама не разрешала ей разговаривать с чужими, и среди детей в нашем дворе ходил тогда слух, что гадалки — особенно вот эта, старая, с руками, унизанными кольцами, — ловят кошек и щенков и делают себе молодильную мазь из их крови.
— Дай посмотрю хоть, — Авигея заглянула в Люсины голубые глаза и вздохнула. — Холодный гость к тебе идет. Дверь сегодня никому не открывай. Поняла?
Люся ошарашенно закивала.
— Не откроешь — может, и обойдется. А тут не сиди, тут дверей нет, подступиться к тебе легко. И дождь сейчас будет, простудишься.
Когда Люся вошла в подъезд, по козырьку ударили первые дождевые капли.
Почтовый ящик покрылся слоем копоти. Люся сначала расстроилась, что огонь так быстро угас и все осталось цело, но потом ее осенило: ведь почтальон не будет бросать газеты и письма в такой черный, грязный ящик. Она бы точно на его месте не стала — испачкаются же. Почтальон поднимется к ним и позвонит в дверь, чтобы все передать из рук в руки, — вот тут-то, помня о предсказании, Люся ему дверь и не откроет! И все обойдется, точно обойдется, ведь так напророчила гадалка из углового дома…