Вижу: лечу я назад во двор. Дяденька меня несет, как перышко. Отнес в сторонку. Поставил. Обернулся только.
— Не выдавай, малец!
И к бане.
А за ним — другой, черненький, — тоже к бане.
Баня у нас хорошая. Столбы кирпичные по углам. Пол высокий. Окна как раз открыты были.
Дяденька большой-то — простой такой, в сапогах и и рубахе — подбежал к одному окну, руки уж на подоконник положит, чтобы прыгнуть, а не прыгает: смотрит, как маленький лезет. А тому не влезть. Барахтается, ногами дрыгает. В брюках он. Тогда большой к нему, подсадил его и опять к своему окну.
Прыг — и в бане.
Потом оба окна захлопнули, и так тихо стало.
Прямо не знаю, как это и может так тихо быть.
И все это случилось так, что мигнуть не успеть.
И гром мой девался куда-то — точно я пустой стал — одна одежа. Стою посреди двора и не знаю: было или нет?
Неужели это Андрей с Иосей?
„Не выдавай, сказал, малец“.
Они, значит! Они!
„Не выдавай…“
Они это! Ясно…
А тут тоже, откуда ни возьмись, полезли на наш двор городовые, стражники, — больше, больше, чуть не весь двор. Ружьями так в небо и махают. От шинелей дышать нечем стало, голова закружилась, — чуть не упал я.
Они ко мне:
— Видал?
— Кажи!
— Куда? Показывай!
Обступили. — Стена…
Я как в яме.
А они махают ружьями — бородатые.
Не то, что мне страшно было, а смутно как-то сделалось, что на людей они непохожи, и что они не ходят, не двигаются как люди, а словно прыгают, словно это пляска у них какая.
— Сказывай!
— Куды?
— Кажи!
— Показывай!
А тут один скомандовал:
— Становись у дверей! Чего на мальчонку кинулись? Что он смыслит?
А потом как заорет на меня изо всех сил:
— Кажи, пащенок паршивый, куда делись?..
— Туда — говорю, а сам показываю куда-то, непонятно куда: не то на крышу, не то на забор…
— Да ты толком показывай! Куда делись?
— Туда…
Еще непонятнее, чуть не на небо, куда-то показываю. И на небо и на улицу. И вдруг чувствую, что покраснел.
Выдаю, думаю, выдаю… Пропал я!
А он на меня с нагайкой:
— Кажи, собачий сын!.. Я тебя как Сидорову козу!
Не выдам, думаю, не выдам. Похолодел весь, и на этот раз совсем ясно на калитку показываю:
— Туда.
А он как еще больше рассердится, как нагайкой меня по ногам хватит.
— Вон, сукин сын!
Я сел на землю, за ногу схватился. Чуть не пищу от боли.
— Это, говорю, наш дом, я здесь живу.
— Что-о-о?!
За шиворот как меня поднял — так я и вылетел за подворотню.
Опомнился я, когда пальбу подняли. И что было!
Того и гляди земля треснет, — так палили.
А я сам себя не понимаю. Не дивлюсь я ничему. Тут такое делается, а я как пустой, — словно и нет меня.
Дом наш тоже словно околел на месте. Стоит как будто такой же, как был, а не такой. Окна на улицу как глаза потемнелые смотрят, пустые.
А клен-то — как и тогда, только темный стал, лапками попахивает взад — вперед, взад — вперед. Словно он живой — только с ума спятил. Тут тебе палят, земля трещит, а он лапками взад — вперед, взад — вперед. Не могу я смотреть на него. Страшнее всего мне он тогда показался.
А тут смотрю: народ стал к лавочке за амбаром сбегаться.
— Отраву. — говорят, — от Юдки принесли. Травить их будут!
Повернулось во мне что-то. Неужели, подымалось, на самом деле, это все делается? Может видится? Сон, может — как тогда с колокольней? Нет, не сон! Герасимов, лютый, бегает, орет чего-то. Какой же сон!
И стражники у отравы спорят. Во сне так не говорят, по-моему.
— Митрий, сыпь это в трубу, да водой залей. Ступай!
А Митрий, большущий стражник, с ноги на ногу мнется.
— Да я, говорит, лучше его винтовкой возьму. Все на Митрия:
— Иди, раз тебе говорят!
— А ты сам поди! А что как это для нас отрава?
Помолчали все. Видно, что сомненье взяло. А ну как сам отравишься?
— Балда ты, — по начальству пришло. Чего мутишь? Пошел!
— Да право слово, я лучше винтовкой. Ясно дело, это для нас отрава. Мало што по начальству! Не начальство отраву делало!
— Кто делал?
Все знали, кто делал. Юдка делал.
Опять молчат. Еще больше сомненье стало.
А отрава стоит на скамеечке, в кульке в бумажной. — маленькая, словно снетков фунт.
Это мне тогда не думалось, что в аккурат — как снетков фунт.
А стражник рассуждает:
— Кто делал? Юдка делал. А нешто Юдка пойдет супротив свово роду-племени? Маленький-то там — его! (Это про Иосю, что он Юдкинова роду-племени). — Нет у них такого закону, чтобы супротив свово пойти!