Спятила, думаю, со страху Панфида. Да и тетка, вижу, все ахает, да все:
— Господи с нами буди. Господи с нами буди.
А ушла Панафида, тетка-то походила, да и говорит вдруг:
— Растворю-ка блинов к завтрему. Давно чего-то блинков мы не ели.
Вот те и раз! Тут тебе разносить завтра будут, а она — с блинков.
На другой день мы везде по городу смотрели, где подложены бомбы. Бомбы, верно, везде подложены, спрятаны глубоко. Да мы узнавали по ямкам. Как где ямка какая подрыта — так тут бомба. У собора и под колокольней даже не одна бомба была. А все ходят, словно ничего. Или, может, виду не показывают, боятся, а то пуля будет!
Да нам-то что. У нас шалаш теперь.
Шалаш здоровый вышел. Всем троим место — сидеть и лежать. Соломы подложили — сухо. Вход мешком завесили.
Ленька говорит: надо запасы делать. Вырыли ямку в шалаше, доску пристроили, чтобы закрывалась, — стали туда сносить запасы. Морковь, кочерыжки. Я ножик стащил, начистили три морковины — едим. Подгрызаем — вкуснее тогда.
Хорошо нам. На улице пасмурно — морось и ветрище налетами, а у нас чуть-чуть. Слышно как горохованье пошумливает, расправляется.
Решили мы совсем в шалаше жить. В задней стене я полку сделал, карандаш там был и коробка с разными вещами, а ножик мы втыкали за колышек. Шалаш стал совсем настоящий.
Оттуда мы выходили только на чердак посмотреть, не начали ли разносить. Там было видно собор и колокольню, — как начнут, сразу заметишь!
После обеда Серега притащил целую селедку, мы ее в склад, в подземелье, доской накрыли и соломой — не видать. А Ленька вдруг из кармана достает целую горсть больших гвоздей.
— «Зачем гвозди?
— Это не гвозди, дурак, это нули.
Гвозди блестят, серебряные, как пули. Сделали мы и для пуль для этих отдельное подземелье.
Ленька говорит:
— Санька, пойди, взгляни, не начали ли?
Больше все я ходил: чердак-то наш — теткин.
Вернулся я, а они селедку едят.
— Мы, говорят, пробуем. И ты бери.
— Дураки, нам запас нужно, а вы едите.
— Да мы пробуем. Она вкусная. Бери — попробуй.
И я попробовал — очень вкусная. Только стала совсем маленькая.
— Давай еще попробуем, от хвоста.
Попробовали от хвоста. Больно вкусная была селедка, никак не остановишься. Еще попробовали — вся кончилась. Решили тогда еще достать селедку — по-настоящему, в запас.
А еще мы решили ночью, как все уснут, потихоньку удрать и уж спать в шалаше.
Я, чтоб глаза отвести тетке, забрался под одеяло, совсем рано, сразу же как отужинали. И не разделся, сапоги только снял. Глаза нарочно закрыл.
Только вот когда открыл — так смотрю лампа потушена, а светловато. Неужто проспал? Ну да, про спал и на глазах песок. Мигаю-мигаю — песок. Проспал. Экий дурак!
Схватил сапоги, да скорей через окно в малинник, в шалаш. Тихо-то как! Небо, как молоко. Окатило меня всего каплями с яблони. Потянуться так захотелось, холодок по спине пробежал приятный и такой чуточку страшноватый. Самую чуточку. Смотрю, шалаш пустой. Как быть? Вдруг Ленька или Серега были, а меня нет, — и ушли.
— Нет, скорей не были.
Хорошо в шалаше! Дурак я: проспал дома. Вот дурак. Лег я на солому. Темновато. Гороховая тина чуть-чуть зеленовато ветвистыми щелками светится, а колышки совсем черные. Тихо-тихо горох пошумливает, шумнёт — и выпрямится маленькая веточка. Стручочки маленькие недозрелые, кое-где и усики, то скручиваются, то раскручиваются.
И стали веточки все чаще расправляться — шумнет и расправится, шумнет и расправится. И стала от этого словно какая музыка или колокольчики, — шумнет и раскроется — динь, шумнет и раскроется — динь.
И стало мне ясно, что как раз сегодня разносить все будут, и что я все увижу, надо только пойти на чердак.
Бегу по лестнице — в окно выглянул: колокольня, собор, все как есть. Да вот диво — раньше у собора были видны две главы, а теперь все пять, а если как следует хорошенько всмотреться, так и весь собор видеть можно и даже ямки, где бомбы подложены. Как же думаю, далеко, а так явственно видно? Да и собор и колокольня какие-то не такие, кресты словно мачты на корабле, высокие-высокие, и канаты натянуты на них. И такое всё — точно там праздник. Как же я раньше-то, думаю, этого не видел? Только чувствую я, что все равно его сейчас крушить будет.
Вдруг самый большой колокол как качнется — и вылетел из колокольни и крутиться начал, и оттого по нему дорожки, дорожки такие пошли, а он выше, выше, за облака. Потом из облака и стад падать, а сам крутится.