— Хочешь переубедить меня в чем-то?
— Нет, что ты. Я далек от этой мысли. Скорее — просто понять. Мы ведь в некотором роде — друзья. Можно даже сказать, близкие. — Он подмигнул ей. — В пространстве, как минимум.
Это была правда — и неправда в то же время.
Их отношения можно было назвать дружескими. Том, по крайней мере сейчас, ни с кем не общался больше, чем с Эмили. Он соблюдал некоторую дистанцию, и это, с одной стороны, облегчало ему жизнь, потому что с каждым днем видеть Эмили, слышать Эмили, чувствовать запах Эмили — и не касаться ее становилось все труднее и труднее. И только полупрозрачная преграда между ними — невысокий барьер! — отделял его от того, что он считал полным безрассудством.
С другой стороны… с другой стороны, он уже почти хотел, чтобы этот барьер рухнул и безрассудство случилось.
Он никогда прежде не жил с женщиной.
Как-то так получалось, что девушки в его дом приходили, оставались ненадолго — кто на ночь, кто на неделю или на две, а потом уходили, исчезали, иногда с болезненным скандалом, иногда — тихо и незаметно, как утренний туман, после которого остается ощущение свежести и легкой сладости в воздухе. А теперь все изменилось. Эмили, судя по всему, останется надолго. И пусть она живет не у него, не с ним — но рядом. Это восхитительно… Восхитительно само ее присутствие, шум воды в ванной по утрам, возня на кухне, восхитительно ожидание вечера, когда можно будет встретить ее и привести домой, поужинать вместе, поделиться новостями. Восхитительно чувствовать ее руку в домашних делах, видеть чистоту в ванной и на кухне, свежевыстиранные вещи на сушилке. И пусть она не его женщина… Том все равно чувствовал себя не так, как когда чистоту у него в квартире наводила приходящая домработница. Чистота — это еще не уют.
А может, дело в том, что домработнице он платил деньги и по отношению к ней чувствовал себя никак и никем, совершенно чужим человеком. А по отношению к Эмили… он чувствовал себя мужчиной. Она давала ему заботу женскую, он ей — заботу мужскую…
И отсутствие большей близости в отношениях уже казалось ему странным.
Слова Эмили о том, что она хотела бы строить отношения со своим мужчиной по такому же принципу, отозвались в нем странным волнением.
Возможно потому, что он тоже ощутил вкус подобной гармонии?
Возможно потому, что Эмили — смешно и странно сказать! — стала первой женщиной в его жизни, которую он мог представить в роли своей спутницы? Да, пусть это только фантазии, но глупо притворяться, что их нет. Притворяться вообще глупо.
И ее отношение к любви в ее духовном и физическом проявлении, признаться, задело его за живое. Он не хотел сейчас разбираться почему. Но отчетливо понимал, что хочет это исправить. А как?..
— Только давай горячий чай, боюсь, если там будет хоть кусочек льда, я сама превращусь в ледышку…
— Тогда я лучше выпью кофе.
— На ночь?
— А что? Боишься, что я не засну и буду долго-долго донимать тебя разговорами?
Трудно шутить с человеком, когда он напряжен, как сжатая пружина. Эмили бросила на него суровый взгляд, который должен был, видимо, означать, что никаких долгих разговоров она с ним вести не планирует.
Он тут же озвучил свою мысль:
— У меня даже возникло такое ощущение, что я этих долгих разговоров недостоин потому, что родился мужчиной, — поделился он с ней своими наблюдениями.
Если бы Том мог предугадать ее реакцию, он, конечно, придержал бы язык. Но предугадать он не смог. Более того, ему даже в голову не пришло, что такое возможно.
Эмили расплакалась — внезапно, совершенно неожиданно, навзрыд.
Том остолбенел.
От женских слез он всегда терялся. Он ненавидел это глупое и оттого очень уязвимое положение человека, который сделал что-то плохое, а как это исправить — не имеет понятия, и старался всеми силами избежать его. Поэтому о нем часто думали, что он бережно относится к чувствам других людей, особенно женщин.
Сейчас он и сам расстроился. Причем совершенно искренне. Не потому, что ему стало неловко, трудно рядом с ней — потому, что ей, по-видимому, было по-настоящему больно.
«Вот в чем отличие, — мелькнула мысль. — Она просто плачет. Не для того, чтобы сделать меня виноватым, не оттого, что хочет получить рычат давления на меня через мою совесть… Плачет, потому что что-то внутри у нее не так».
Том поморщился, как от приступа собственной, внутренней боли, подавил глухой стон и крепко обнял ее за плечи.
— Эм…
Он прежде не называл ее уменьшительным именем. Наверное, стоило попробовать раньше. По крайней мере, тогда он знал бы, что этого делать нельзя ни в коем случае. Хотя, может быть, в другой раз оно и прошло бы безболезненно… Эмили разрыдалась еще громче.