Если верить партийному уставу, из рядов Коммунистической партии можно было выйти. На самом деле, однако, выход по собственной воле из этих железных рядов был делом совершенно немыслимым. И не только потому, что это был — смертный грех, гражданская казнь, остракизм. Это было невозможно физически. Таков уж был самый механизм этого уникального устройства.
Действие этого механизма очень точно — с присущей его художественному мышлению простотой и наглядностью — показал Владимир Войнович в уже цитировавшемся мною своем романе о жизни и необычайных приключениях солдата Ивана Чонкина.
Вот как в этом романе исключают из партии — на бюро райкома — председателя колхоза Голубева.
Перед тем как приступить к персональному делу Голубева, члены бюро исключили из партии учителя Шевчука — за то, что в первый день войны он неосторожно воскликнул: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Яркую сцену исключения Шевчука я приводить здесь не буду, напомню только ее драматический финал:
► — Итак, есть предложение подтвердить исключение из партии. Другие мнения есть? Нет? Голосуем. Голосуют только члены бюро. Кто за? Кто против? Воздержавшихся нет? Принято единогласно. Товарищ Шевчук, у вас билет с собой?
Шевчук молчал, вцепившись в сукно и глядя прямо перед собой.
— Шевчук, я вам говорю! — повысил голос Ревкин. — Положите билет на стол.
Шевчук вдруг вытаращил глаза, приподнялся на носки, странно, со свистом и даже с каким-то гулом втянул в себя воздух и попятился назад, таща за собой скатерть со всеми графинами, стаканами, пепельницами и чернильными приборами…
Кто-то, сидевший на другой стороне стола, ухватился за скатерть, пытаясь ее удержать. Скатерть треснула. Упал графин. Зазвенело стекло. И вдруг Шевчук с клоком сукна в руках, не подгибая колен, ровно, как столб, опрокинулся навзничь. Громко хрустнул затылок.
Члены бюро повскакивали на ноги и, вытянув шеи, смотрели на распростертое жалкое тело…
— Кто-нибудь из медиков есть среди нас? — растерянно спросил Ревкин. — Раиса Семеновна!
Раиса Семеновна наклонилась над телом, и стоявшим сзади стали видны ее толстые ляжки, туго обтянутые резинками голубых трикотажных рейтуз.
— Пульса нет, — сказала Раиса Семеновна, с трудом разгибаясь.
То ли на Голубева, персональное дело которого должно было разбираться сразу после персонального дела Шевчука, произвела впечатление эта сцена, то ли он уже решил это для себя раньше, но он в процессе исключения повел себя совсем не так, как предписывала партийная традиция и партийная дисциплина:
► Голубев поднял голову и увидел, что все глаза устремлены на него.
— Товарищ Голубев, — повторил Ревкин, — я вас спрашиваю в третий раз, хотите ли вы что-нибудь сказать?
— А чего говорить? — спросил Голубев…
— Хотите что-нибудь возразить по поводу сказанного?
— Можно и возразить, — подумав, сказал Голубев.
— Только покороче, — вставил Борисов.
— Можно и покороче, — согласился Голубев.
Вскочил Неужелев.
— Товарищи, я предлагаю установить регламент. Мы тут и так много времени потеряли.
— Какой регламент вы предлагаете? — спросил Ревкин.
— Пять минут.
— Пять много, — заметил Борисов, — достаточно трех.
— Товарищ Голубев, — повернулся к нему Ревкин, — хватит вам трех минут?
— Еще и останется. — Голубев встал, медленно пошел к первому секретарю. — Вот, получите, — сказал он и, положив партбилет на стол перед Ревкиным, пошел к выходу.
— Товарищ Голубев! Товарищ Голубев! — закричали вместе Ревкин и Борисов.
Голубев махнул рукой и вышел за дверь. Члены бюро растерянно переглядывались, не зная, как реагировать на столь неожиданный поступок.
— Это провокация! — вдруг не своим голосом завопил Неужелев. — Мы должны его немедленно остановить!
Борисов, не дожидаясь дальнейшего развития событий, кинулся вслед за Голубевым. Он догнал его уже на улице, где Голубев, отвязав свою лошадь от забора, влезал в двуколку.
— Иван Тимофеевич! — выбежав без пальто и шапки, Борисов дрожал. — Иван Тимофеевич, ты чего это?
Иван Тимофеевич взгромоздился на двуколку и разобрал вожжи. Лошадь сразу пошла…
— Да погоди ты, — бежал рядом Борисов, хватаясь за борт двуколки.
— Отойди, говорят! — Голубев замахнулся кнутом.
Лошадь рванула, Борисов отлип.
Когда Борисов вернулся в райком, там царила полная растерянность. Обсуждали, что делать. Парнищев предложил: