Что же касается самого этого лозунга («Пятилетку — в четыре года!»), то он как раз — на первых порах — вдохновил некоторых художников слова на создание действительно ярких и талантливых книг, самой живой из которых был знаменитый в начале 30-х годов роман Валентина Катаева «Время, вперед!».
Но закрыл тему, как всегда, — народ. Все теми же, традиционными своими жанрами — анекдотами, частушками.
Из анекдотов мне запомнился такой:
► — К чему привели нас сталинские пятилетки?
— Лес рубили, щепки летели, а топить нечем.
В том же роде были и частушки.
Например, такая:
Или — вот такая:
А самый последний период существования Советского Союза, когда за смертью Брежнева вскоре последовала смерть Андропова, а затем — совсем уже скоро — смерть нового генерального секретаря Черненко, народ метко окрестил: пятилетка в три гроба.
Пятый пункт
Под номером пятым в анкетах значилась национальность.
В первые годы советской власти пункт этот был не из самых важных. Одно время даже казалось, что он и вовсе не важен, а вставлен в анкету просто так, для порядка. Для статистики, может быть?
В 1934 году Ильф и Петров написали и опубликовали (не где-нибудь, а в самой «Правде») фельетон «Безмятежная тумба». Начинался он так:
► Вот что произошло несколько дней назад.
Одной женщине сделали аборт. Когда она вернулась домой, ей вдруг стало плохо, началось сильное кровотечение. Это был очень опасный случай, требующий немедленной операции. Женщину повезли в больницу.
Здесь, вместо того чтобы сию же минуту передать больную хирургам, ее посадили в приемную и заставили ждать очереди не к операционному столу, а к канцелярскому, где заполняются опросные листки. Напрасно говорили дежурному, что больная истекает кровью, что анкету можно заполнить потом, что не в учетных деталях сейчас дело.
Это не помогло.
Дежурный поступил по всей форме, запись производил в порядке живой очереди, нисколько не помышляя о том, что последнее звено этой живой очереди находится в полуживом состоянии. Когда пришел черед несчастной женщины, то и тут из правила не сделали исключения: проверялись документы, заполнялись пункты — возраст, образование, национальность (очень важна в такой момент национальность, особенно в Союзе Советских Социалистических Республик!).
Сарказм этой последней реплики очень точно отражает ситуацию 1934 года. Тогда и в самом деле казалось (а может быть, и не только казалось?), что национальность «в нашей юной прекрасной стране» никакого значения не имеет.
Но всего лишь каких-нибудь десять, а тем более пятнадцать лет спустя так уже никому не казалось. И словосочетание «пятый пункт» стало едва ли не самым зловещим из всех пунктов официальной советской анкеты. Правда, лишь для одной категории граждан.
Вопрос: «Как у вас в отношении пятого пункта?» — мог означать — и означал — только одно: «Не еврей ли вы?» Украинцы, татары, чуваши, удмурты, мордвины и представители разных других нацменьшинств, услышав такой вопрос, могли не беспокоиться.
Именно в этом смысле выражение «Пятый пункт» из языка официального перекочевало в живой, разговорный.
Был даже такой анекдот.
► — Национальность? — задают Рабиновичу в отделе кадров роковой вопрос. И Рабинович грустно отвечает:
— Да.
Еще лучше положение евреев в Советском Союзе в те незабвенные годы отразилось в другом анекдоте:
► Маленький мальчик (лет шести-семи) объявляет родителям, что собирается жениться.
— На ком же, Андрюшенька? — умиленно спрашивает его мать. — Наверно, на Лялечке?
Нет, отвечает он, не на Лялечке.
— На Ирочке?
Нет, и не на Ирочке.
— Ну почему же, Ирочка такая хорошая девочка. Тогда, наверно, на Танечке?
Нет, и не на Танечке.
В конце концов Андрюшенька признается, что жениться он решил на лучшем своем друге — Грише.
Мать (с ужасом):
— Тыс ума сошел! Он же еврей!
Или — в таком:
► — Доктор! Мне сказали, что только вы можете мне помочь… Моя фамилия Кац…