— А что, господин токарь, небось выпиваете на работе?
Токарь отвечает
— Выпиваю.
— Сто? — спрашивает президент.
— Могу сто.
— А двести?
— Могу и двести.
— А пятьсот?
— Могу и пятьсот.
— А литр?
— И литр могу.
— А как же работа? — изумляется потрясенный этим ответом иностранный президент.
— Нормально, — пожимает плечами токарь. — Вы же видите — работаю.
Тут в разговор вмешался генеральный секретарь.
— А сколько, — спрашивает, — токарь, ты в месяц получаешь?
Токарь отвечает:
— Триста.
— А что, если мы возьмем, и водку по тридцать рублей сделаем? — задает генсек провокационный вопрос. — Тоже будешь пить?
— Ясное дело, буду, — не задумываясь, отвечает токарь.
— Ну, а если мы до ста рублей повысим?
— Все равно буду.
— А если мы триста рублей сделаем! — завелся генсек. — За поллитра всю твою месячную зарплату.
— Эх, Леонид Ильич, — усмехается токарь. (Или, положим, Михаил Сергеевич.) — До лампочки мне все эти ваши повышения. Видите вот этот секретный подшипник? Так вот, он как стоил пол-литра, так пол-литра и будет стоить…
Этот замечательный диалог я выписал (слегка только его изменив) из рассказа Аркадия Арканова «Дурной сон». В рассказе этом, как видно из его заглавия, дело происходит не наяву. Герою рассказа — некоему Василию Степановичу — в одночасье приснилось, что он — генеральный секретарь. И вот в этом его сне все это как раз и происходит.
Но анекдот во всех этих искусственных мотивировках не нуждается. В анекдоте (а анекдот такой был, Арканов его не выдумал) этот разговор генсека с токарем происходил не во сне, а наяву. И правда этого анекдота, бытовая, житейская его правда, заключается в том, что водка, вот эти самые «пол-литра», на протяжении всей истории советского государства, при всех происходящих в нем инфляциях, девальвациях и деноминациях оставалась единственной в стране твердой валютой, стойкой, неменяющейся мерой всех жизненных ценностей.
— Сколько возьмешь? — спрашивали вы, бывало, у сантехника, маляра, столяра, электрика, плотника или еще какого-нибудь работяги, обговаривая меру вознаграждения за его труд. И почесав в затылке, он отвечал:
— На два пол-литра надо бы, меньше — никак.
(Или три, или четыре, или пять — смотря по обстоятельствам и объему работ.)
Однако нельзя сказать, чтобы меняющаяся время от времени номинальная стоимость этого самого «пол-литра» так-таки уж совсем не имела никакого значения. Кое-какое имела. И даже не кое-какое, а весьма существенное. На всех этапах истории советского государства именно она была главной (если не единственной) мерой социальной напряженности в обществе.
В последние годы правления Брежнева, когда начались бурные волнения в соседней Польше, ходил у нас такой стишок:
И даже такой крутой социальный поворот, как горбачевская перестройка, закончившийся распадом Советского Союза, и тот в народе был поначалу отмечен реакцией именно на изменившуюся цену на водку. Стоимость «пол-литра» и тут оставалась главной мерой всех национальных ценностей:
Некоторые правители советского государства в народной памяти и остались-то только потому, что их именами на протяжении какого-то (иногда совсем недолгого) времени обозначались те самые вожделенные пол-литра: «Рыковка», «Андроповка».
Но эти самые пол-литра были для нас единицей измерения не только всех материальных жизненных благ, но и мерой духовного самостояния, интеллектуальной, умственной ценности человека. Масштаб личности определялся тем, сколько эта самая личность может выпить.
► — Василий Иванович, — спрашивает Петька Чапаева. — А сколько ты зараз можешь выпить? Пол-литра небось слабо?
— Почему это? — удивляется Чапаев.
— А два пол-литра?
— Запросто.