Тихонов сильно в этом сомневался, но на всякий случай доложил. И Сталин отреагировал благосклонно. Встреча была назначена. И тут для митрополита настала пора мучительных колебаний: в каком виде предстать пред светлые очи вождя? В обыкновенном цивильном платье? Но это значило бы — унизить свой сан. В рясе и клобуке? В Кремль, к главному идеологу- атеистического государства, корифею и признанному основоположнику безбожного коммунистического учения? Тоже вроде как не совсем удобно: это может быть истолковано как некий вызов, демонстрация нелояльности.
Промаявшись в этих сомнениях долгую бессонную ночь, митрополит решил все-таки идти на встречу с бывшим соучеником в штатском.
И вот, трепеща, он входит в кремлевский кабинет вождя. Тот поднимается ему навстречу.
Оглядев гостя, Сталин понимающе усмехнулся и, ткнув указательным пальцем в потолок, удовлетворенно произнес
— Его не боишься? Меня боишься!
Все полагающиеся ему божественные почести Сталин взял себе при жизни, на посмертное его бытие уже не хватило.
Ленин же — точь-в-точь как императоры древнего Рима — стал богом после того, как земная его жизнь завершилась.
В присвоении ему звания (лучше сказать — статуса) вечно живого, как уже было сказано, присутствовал и некоторый комический оттенок. Но была тут — и это я тоже уже отметил — и своя мистика. Или, скажем так, чертовщина.
Какая-то — не самая продвинутая, конечно, — часть советского народа восприняла эту формулировку всерьез.
Я сам, собственными своими глазами, читал письмо какой-то полуграмотной бабки, жалующейся, что уже много лет живет она в невыносимых жилищных условиях, давно подала «на улучшение», всех соседей давно уже переселили, хибары, такие же, как у нее, снесли, а ее из ее развалюхи все не переселяют.
Письмо начиналось так:
► Дорогой дедушка Ленин!
Ты умер, а мы живем по твоим заветам и мучаемся…
Мистическое (обращение к покойнику, как к живому) и комическое («живем по твоим заветам и мучаемся») здесь соединилось так прочно, что не разорвешь.
Но народ наш (это отмечал еще Виссарион Григорьевич Белинский) в принципе чужд мистики. И комическое начало в отношении народа к «вечно живому» вождю преобладало.
Свидетельство тому, как всегда, — анекдоты.
В одном официальная формула «Ленин умер, но дело его живет», была перефразирована таким образом:
► Ленин умер, а ТЕЛО его живет.
В другом — она же — травестировалась ответной репликой:
► — Уж лучше бы он жил, а дело его умерло.
Был еще такой анекдот на эту тему:
► Рабинович пытается прорваться с какими-то своими жалобами в здание ЦК.
— Вы к кому? — спрашивают его.
Он отвечает:
— К Ленину.
— Вы с ума сошли, ведь он же умер!
— A-а, как для вас, так вечно живой, а как для меня — так умер!
Ну и, наконец, такой, уже без тени мистики:
► — Ты где был вчера вечером?
— В театре.
— Что смотрел?
— «Живой труп».
— Опять про Ленина? Неужели не надоело!
Г
Генеральная линия
В разные времена она называлась по-разному. Но менялись только определения, эпитеты. Линия неизменно оставалась линией, и всегда — во все времена — линией партии. А уж именовалась ли она генеральной, или руководящей, или политической, или пролетарской, ленинской или сталинской — все это особого значения не имело.
Значение имело то, какой смысл вкладывался в это понятие. А смысл вкладывался всегда один и тот же:
► ПРОВОДИТЬ ГЕНЕРАЛЬНУЮ ЛИНИЮ ПАРТИИ.
Строго следовать установкам высших партийных инстанций.
При том что смысл этот всегда оставался неизменным, партийные работники разных уровней в разные времена высказывались на эту тему по-разному. На заре советской государственно-партийной диктатуры принято было говорить, что главное — руководствоваться в своей работе партийными, пролетарскими принципами. Позже о принципах предпочитали уже не вспоминать и со всей большевистской прямотой стали ссылаться на установки высших партийных инстанций.
Что же касается высказываний партийных работников разных уровней, то из всех, с которыми приходилось сталкиваться, мне особенно запомнилось одно.