Сергей Дощицин спрашивает у меня: «Что будем делать?» — «Сматываться, — отвечаю. — Мы как на ладони у немцев. Огонь нельзя вести с такой позиции: всех покосят из пулеметов или раздолбает артиллерия». Комроты слышит наш разговор и отдает команду: «Окопы отрыть в полный профиль!». В это время немцы накрыли батарею сорокапяток, заржали раненые лошади, артиллеристы попрятались в щели.
Отдаю команду: «Минометы на вьюки, занять позицию за домом в деревне». Надо было только видеть, с какой скоростью рота снялась и побежала вверх по откосу в деревню. Я двинулся шагом за бежавшей ротой. И здесь немцы накрыли огнем уже покинутые наши позиции.
Вдруг у меня по правой ноге будто пробежал электрический ток. Я упал как подкошенный. Лежу, страха никакого нет. Ко мне подбежал мой помкомвзвода, лег рядом, спрашивает: «Лейтенант, что с тобой?» — «Зацепило, — отвечаю, — наверное, сильно, не могу встать». Он пытается бинтом из индивидуального пакета перевязать мне правую ногу. Появился санинструктор, и они вместе с помкомвзвода потащили меня к ровику.
К вечеру десятка два раненых, в том числе и меня, положили на повозки и по булыжной дороге повезли в тыл. И вот здесь на какое-то время я почувствовал страх: летят несколько «лапотников» — вражеских пикирующих бомбардировщиков — и целятся прямо в повозки. Возницы и раненые сползли со своих мест и залегли: кто в кювет, кто подальше, в кусты. Смотрю: один «лапотник» пикирует прямо на меня. Думаю: «Сейчас бомба угодит в меня, а я даже пошевелиться не могу».
Все, однако, и на сей раз обошлось более или менее благополучно.
После госпиталя я оказался в другой дивизии и стал командиром взвода связи. Самым запоминающимся событием в этот период стал для меня бой, который мы вели с колонной немцев, прорвавшейся через Вильно. Ночью фашисты численностью в несколько сот человек скрытно прошли через передовые позиции полка на запад и были обнаружены часовыми прямо у НП (наблюдательного пункта). А здесь находилось всего человек пятнадцать! И они в кромешной тьме атаковали двигающуюся по дороге плотную людскую массу. Если бы эта колонна контратаковала нас, в живых на НП никого бы, пожалуй, не осталось…
БЕЛЯЕВ: А вот мое первое ранение не было столь драматичным. Я был ранен во время обстрела немецкой артиллерией позиции нашей минроты, которая огнем поддерживала пехотинцев. Я стоял у ровика, и осколок от разорвавшегося снаряда угодил мне в ногу. Если бы я спрыгнул в окоп, то не был бы ранен. Как я уже говорил, после непродолжительного пребывания в дивизионном медсанбате (примерно, недели две) я вернулся в свою роту, хотя еще прихрамывал.
Контузило же меня при следующих обстоятельствах. Ноябрь 1943 года. Наша 11-я гвардейская армия уже в составе 1-го Прибалтийского фронта. Бои, в основном позиционные, шли юго-западнее Великих Лук. Однажды бой был настолько интенсивным, что мы, минометчики, израсходовали весь боекомплект, а подвозить мины нам не успевали. По приказу комбата был израсходован даже «НЗ» — по 6 мин на каждый миномет. После этого нас, минометчиков, вместе с пехотой посадили на танки, которые пошли на прорыв. Впервые я надел каску. Мы устроились на танках кто как мог. На броне вроде тепло, и за башней, казалось, безопасно. Но это так только кажется тем, кто не ходил в атаку на боевых машинах. Наш танк подорвался на мине, и нас всех с брони смело взрывной волной. Я упал и головой обо что-то ударился. Пришел в себя в медсанбате. В голове шум, я стал плохо слышать. Спасла меня каска. Если бы не она, я непременно разбил бы голову. Сравнительно быстро я стал поправляться и вскоре был отпущен в свой полк…