Это был один из первых таранов. Шёл седьмой день войны.
Мало, до обидного мало — всего 18 дней жизни — отпустила Здоровцеву военная судьба, сто боевых вылетов, три самолёта успел сбить и один таранил. А сколько бы смог еще! Но и свершенного хватило, чтобы имя его навсегда осталось в памяти народной.
Уже после гибели Здоровцев как бы символически участвовал в обороне своего родного Сталинграда. Катер с его именем на борту под огнём врага курсировал от памятника Хользунову до Красной Слободы, перевозя раненых и грузы.
Пушки Сталинграда
…На дрожащей земле царил ад, а небо исчезло в дыму и пыли. Стреляли уже на флангах и в тылу. Но командир батареи Успенский ничего этого не слышал. Связной из штаба отчаянно дёргал сзади за гимнастёрку и, тщетно пытаясь перекрыть грохот боя, кричал:
— Старший лейтенант, приказ срочно отходить… отходить приказано…
Комбат не слышал ни боя, ни связного и молча, лихорадочно орудовал лопатой. Не выдержав, связной с официального тона перешёл на товарищеский и взмолился:
— Коля, мы остались одни…
Отрешённое лицо комбата, струйка крови из уха и рот, судорожно хватающий воздух, как у пойманного сазана, навели связного на верную мысль: контужен. Вырвав из планшета клочок бумаги, он быстро написал: «Приказано отходить» — и поднес к глазам Успенского. Тот равнодушно отмахнулся, как от назойливой мухи, и опять за своё. С него близко лопнувшим снарядом была сорвана фуражка, ухо распирала колючая боль, а голову заполнил густой, вязкий, тошнотворный звон очень высокого тона, будто один за другим беспрерывно рвались снаряды. В этом звоне тяжёлым молотком стучала единственная мысль: «Спрятать, сохранить замки орудий». Когда яма была готова, комбат, завернув замки в брезентовый орудийный чехол, опустил их в неё. Несколькими гребками зарыл. Прикрыл сухими стеблями кукурузы и наконец выпрямился, привычно засекая координаты ямы, «привязывая» её к углу стоящего неподалёку деревянного сарая. Смахнув пот со лба, протёр глаза, которые слезились от пороховой гари и смрада сожжённой травы, и только теперь увидел — их осталось четверо: он сам, начальник связи, заряжающий и ординарец.
Кто-то сильно и властно толкнул его в спину, и Успенский молча зашагал за лейтенантом, автоматически, как во сне, передвигая ноги. Шаг за шагом, шаг за шагом. Так же автоматически поднял с земли тяжёлую миномётную плиту и, взвалив на спину, прикрылся ею, как бронёй, от пуль и осколков.
Проходя мимо огневой, Успенский остановился и виновато бросил прощальный взгляд на орудия, выдвинутые из укрытий на прямую наводку, с ещё не остывшими, непривычно опущенными стволами. Новенькие, отливающие свежей краской, они, казалось, молча упрекали: «Значит, бросаете?!». От досады и стыда под кожей щёк взбугрились желваки, острая боль полоснула по сердцу. Его опять подтолкнули, и он снова зашагал. Когда накатывала очередная волна тошноты, Успенский широко раскрывал рот и «откусывал» порции воздуха.
Тяжело вздохнув, он вспомнил минувший бой.
С утра всё складывалось удачно. Артиллеристы успешно отразили несколько атак. Но противник продолжал наращивать удары, бросал в бой всё новые и новые роты солдат и танки. Потери артиллеристов тоже росли. Даже новому командиру полка капитану Васильеву, только что принявшему командование после гибели прежнего командира майора Алгазина, пришлось сесть за панораму и стрелять из гаубицы по танкам прямой наводкой. А во второй половине дня положение стало вовсе критическим. Прорвавшиеся через железнодорожный переезд автоматчики ракетами указали самолетам цель — батарею. Началась зверская бомбёжка. Одно сообщение было печальнее другого. Лошади убиты, тягачи повреждены. Связи со штабом — никакой: проводная связь оборвана, рация выведена из строя. Снаряды кончились… На этом мысли комбата оборвались.
На пригорке шедший впереди лейтенант внезапно взмахнул руками и медленно упал ничком. Успенский перевернул его, стал тормошить. Ни звука. По пыльной выцветшей гимнастерке расползалось бурое пятно…