В XII веке Южный Урал становится ареной сражений половцев, в союзе с которыми выступали башкиры, и татаро-монгольской Орды. Башкиры и половцы, разумеется, были разбиты — кто мог тогда противостоять Чингизидам, владыкам степей?
А вот спустя двести лет, когда силы монголов уже поиссякли, военное счастье от них отвернулось. В 1391 году в верховьях рек Яик и Ик сошлись полчища Тохтамыша, последнего из великих ханов Синей Орды, и великого Тамерлана. Европейские войны средневековья кажутся мелкой уличной дракой по сравнению с битвами азиатских гигантов.
Тохтамыш был разбит и бежал; его воины, оттеснённые к Волге, тонули, пытаясь её переплыть на усталых конях; хромому Тимуру достался гарем Тохтамыша.
И вот только в XV веке, когда отбушевали степные великие войны, по Яику начинают селиться казаки. Они пришли сюда с Дона; оттуда же, с Дона, позднее придет Емельян Пугачёв.
Воистину, Южный Урал — это место великого стыка народов. В целой Евразии мало найдёшь таких мест, где сходилось бы столько религий, культур, языков. Славяне и тюрки, монголы и угро-финны — не просто народы, а целые семьи народов селились и жили, роднились и ссорились там, где Уральский хребет переходит в казахские степи, где Север смыкается с Югом, а Запад — с Востоком. Не случайно же и граница Европы и Азии именно здесь, и проходит она по Уралу-хребту и Уралу-реке. Кипение этносов в южноуральском котле продолжается до сих пор — и кто знает, что нам сулит сей таинственно-грозный процесс? Ведь замешено всё здесь — буквально на крови…
III
Теперь поподробнее о казаках.
Наши казаки — это как бы русские викинги. В Скандинавии молодой человек уходил из общины в «вик», то есть военный посёлок, либо по собственному решению, когда он не мог более выдержать гнёта размеренной жизни, тяжелого груза семьи, либо когда сама северная община навсегда исторгала вон забияку и дебошира, соблазнителя чужих жён и любителя пить настой мухоморов. Таким образом датское или норвежское племя избавлялось от лишней, бунтарской, антисоциальной энергии — охраняя традиции, нормы морали и оберегая спокойствие благопристойных семей. Кто знает, жила бы сейчас Северная Европа так тихо и чинно, если бы некогда не произошёл этот пассионарный выброс вовне? Ведь бунтарские гены навсегда уходили из крови народа: горячее семя и кровь бунтарей проливались в иные, стонавшие от нашествия викингов народы и земли…
Нечто подобное происходило и в России. Кто уходил в Запорожскую Сечь? Тот, кто бежал от ярма — к вольной воле, тот, кто не мог более выносить ни подёнщины-барщины, ни попрёков жены, тот, кто не мог считать жизнью унылое прозябание в четырёх стенах хаты. «Менi з жiнкой не возиться! — распевали, дорвавшись до воли, казаки. — А тютюн та люлька козаку в дорозi знадобиться!». Сечь в этом смысле была разновидностью военизированного монастыря — недаром так пылко сражалась она за православную веру.
И вот именно потому, что Россия на протяжении целых столетий отсылала на Юг и Восток своих непокорных, с бунтарскою кровью, детей, основная крестьянская масса её и сохраняла покорность, смиренность, согласие с ходом вещей. Ибо те непокорные, смелые, злые, кто действительно могли поднять бунт, однажды уже взбунтовались — бежав на окраины Русской империи.
Но люди, ушедшие в русские «вики» — в ту же самую Запорожскую Сечь иль в донские станицы, — оставались в пределах России, хранили в себе православную веру и русскую речь. Получается: русский народ, оставаясь единым, разделился как бы на два разных народа. Недаром исконные казаки всегда отличали своих от чужих, казаков коренных — от пришлых «иногородних».
В чём же смысл вот такого деленья народа на две разные, но неразрывно-единые и необходимые друг другу части? Возможно, что замысел Божий о русском народе и предполагал совмещение в нём совершенно различных, противоречащих качеств. Но как тот же самый народ может быть и смиренно-покорен — и в то же самое время отчаянно дерзок и смел? Ведь мы, русские — очень пассивный народ, презирающий всякого рода движения и перемены, угождающий и царю, и начальству; и мы, в то же самое время, народ крайне активный, решительный, дерзкий — настолько активный, что сами не можем себя удержать в рамках сколько-нибудь устоявшейся жизни. И что нам приказы начальства — когда и сам Бог бывал нами «свергнут» с небесного трона?