Светлой памяти моих друзей-товарищей — участников последней фронтовой бригады артистов Театра имени Моссовета
…Глазам вокзальной публики города Кемь представилось необычайное зрелище: по перрону, насколько позволяли тяжелые чемоданы, несся человек странного вида: побывавшее в перепалках пальто, заплатанные валенки и щегольской блестящий цилиндр на голове, а в руках чемоданы и узлы, подозрительно набитые шелковыми капотами и прочими принадлежностями дамского гардероба, развевающимися из щелей чемоданов.
Не успела опомниться ошеломленная публика, как новое, не менее странное явление поразило ее внимание: маленький человечек в огромных меховых унтах, чем-то напоминавший пресловутого Геббельса, погонял странными выкриками ораву мелкой вокзальной шпаны и карманников, нагруженных несвойственными их «профессии» громадными предметами старинной мебели. Раздается гудок паровоза — на ходу в вагон летят таинственные тюки… и поезд скрывается, так и не успев принять в себя последнего рюкзака. Вряд ли догадалась кемьская публика, что эти странные люди были артисты!.. Артисты столичного театра, вынужденные печальными обстоятельствами неожиданно перебираться со своим реквизитом и костюмами из вышедшего из строя мягкого вагона в переполненный вагон общего типа.
А начиналось всё так.
К 27-й годовщине Красной Армии и Флота Политуправление предложило (предписало) Московскому театру имени Моссовета для художественного обслуживания действующей армии послать фронтовую бригаду артистов с новым спектаклем.
Юрий Александрович Завадский решил это поручить мне. Пригласил в кабинет директора и торжественно вручил мне пьесу, только что переведенную, английского драматурга Арчибальда Морриссона «Убийца мистера Паркера», сказав, что поставить это надо быстро и что завтра я должна дать ему ответ, берусь ли.
Когда я дома ее прочла — я пришла в ужас: легкомысленная, почти детективная комедия. Как можно играть ее на фронте среди боев, смертей, не оскорбим ли мы героических подвигов солдат своим неуместным смехом? И придя на следующий день к Юрию Александровичу, я ему сказала: «Я ее поставлю, но боюсь, что там, на фронте, меня за это поставят к стенке!» Я еще острила…
На что Завадский сказал: «Я думаю, этого не случится. Я рад, что ты берешься. С Богом! Начинай!» Получив напутствие, мы с актерами рьяно взялись за дело: сильно переработали пьесу, изымая и сглаживая все плоские и грубые места и стараясь по возможности вытянуть своеобразно поданную шекспировскую мысль «укрощения строптивой» — тему сильных чувств и большой любви. И, конечно, главная задача — нести нашим бойцам и воинам отдых, смех, здоровый и очищающий.
Родился наш спектакль в рекордный срок — за две с половиной недели: 19 февраля 1945 года. Наш труд превзошёл все ожидания — неожиданный огромный успех! Да такой, что В. Марецкая, Р. Плятт, О. Абдулов меня уговаривали не ехать с бригадой на фронт, а оставаться в Москве и поставить им эту пьесу для «шефских» концертов! Но я не могла бросить бригаду, да и «ребенка» (только что родившийся спектакль) — его ведь надо было дальше «растить», совершенствовать, отшлифовывать.
И все же не без дрожи в сердце отправились мы с таким легкомысленным и шаловливым спектаклем на Северный военно-морской флот. Не выставят ли нас обратно, не поднимут ли на смех за наши «шуточки» на фронте, среди боев, смертей, среди великих подвигов и суровых будней?!
Мы думали: не ввести ли каких-нибудь военных интермедий, чтоб как-то приблизить спектакль к фронту? Не разучить ли нам в спешном порядке что-нибудь из К. Симонова или «Офицера флота» А. Крона на всякий случай, для страховки? Но не успели и поехали так, в сожженный и разрушенный бомбежками Мурманск. А я где-то прочла, что «Дорога в Мурманск — это дорога в ад!» Её так называли потому, что это была единственная железная дорога к Баренцеву морю, где размещалась наша флотилия, и поэтому её нещадно бомбила немецкая авиация. Но с нами по пути, слава Богу, ничего не случилось.
И вот первое представление в огромном зале городского театра Мурманска.
Зал встретил нас странно: диким ором, свистом, топаньем ног и какими-то непонятными нашими уху и пугающими криками: «полундра», «мухобои»… которые мы все вместе общим советом за кулисами приняли за провал, осуждение и ругань. Мы бросились сквозь щели занавеса смотреть в зал и к величайшему удивлению увидели… сияющие восторженные лица матросов, радостное оживление в глазах, а дальнейшие аплодисменты и паломничество зрителей после спектакля за кулисы объяснили нам все странности их поведения и говорили о большом успехе. И в дальнейшем успех всё нарастал.