Помолчав, добавила:
— А сегодня и не знаем, при какой власти живем. Вроде и бывший сельсовет на горке стоит, а хозяева все на центральной усадьбе! Поди доберись! И за день не доберешься, а доберешься — на месте не застанешь. Где хозяин? На объектах! Поворачивай назад. Вот и живем своей крепостью, без власти: ни она нам, ни мы ей не нужны стали. Свобода!
Наконец-то сели за стол.
Рюмка за рюмкой — отлетели жалобы на жизнь, на плохое здоровье, на президента и его чужеродное правительство.
Переменилось выражение лиц, переменились и разговоры.
— Вот бы сейчас мужья наши поглядели б на нас — ни за что б не признали, — сказала баба Лена, забыв про свой черный день, про поездку в Козельск, про Ордесу и медпункт. — Были молодками, сделались старухами. Они-то, мужья наши, остались в своей поре, по двадцати лет, а мы теперь не токо в матери им, а как раз и в бабки годимся. Сморщились — никаким утюгом не разгладишь!
Общий вздох.
Вскоре все как-то заговорщически заоглядывались — не пора ли спеть?
Внимание сразу переключилось на бабу Катю, лучшую в Житеевке, как и сама она считала, певицу. Когда-то к ней приезжали даже из областного Дома народного творчества, записывали ее исполнение на магнитофон, звали и в Калугу, но она только отмахивалась, не желая «перед кем-то выставлятца».
Запели все вместе, молчала только баба Поля.
— А что же вы не помогаете? — спросил я при повторе куплета.
— Ей нельзя, — ответила за нее рядом сидящая баба Катя в короткой паузе между словами песни. — Дочерю убили.
Баба Поля только печально кивнула.
— Муж-дурак приревновал, — пояснила и моя соседка по застолью, Никифоровна. — Из ружья вдарил… прямо дома…
— Да, — опять кивнула баба Поля и добавила: — Нынче у внучки была… Пьяная… Дети у соседей… Муж ничего не может сделать с дурой. Научаю — побей ее, глядишь, остепенится… Пробовал, говорит, не помогает. Она сама, говорит, хватается за что попало, чайник с кипятком бросила в него… Оно и верно: умную побьешь — она еще поумнеет, а дура — наоборот, хуже станет…
Пока мы коротко переговаривались, баба Катя успела сменить песню, вошла в голос и уже чувствовала себя за столом полной хозяйкой.
Каждой песне хотелось быть спетой! Настроение поднималось по ним, как по лесенке. И странное дело: ни одна из них не несла в себе ни веселого, легкого содержания, ни веселого, легкого ритма — только и слышались жалобы на судьбу, боль разлуки, страдания да упреки, но на душе от них почему-то было хорошо. Кто, когда и где сочинил эти песни? Они, эти песни, забыли о своих сочинителях, живут своей самостоятельной жизнью и не оглядываются на тех, кто вдохнул в них свою судьбу, свою красоту и жалобу.
Это выводила уже баба Лена — песню, которую любил ее незабвенный Семен Андреевич. Здесь было не только воспоминание о нем, об их недолгой совместной жизни, здесь были и этот дом, из которого он ушел когда-то на фронт и не вернулся, и эти стены с красным иконным углом, перед которым они прощались, и этот древний, словно окостеневший стол, за которым они восседали когда-то всей своей юной семейкой, и хлеб на нем, и соль, и надо всем то самое материнское слово благословения.
Пела она и так склоняла голову, словно клала ее на плечо самой песне.
Уже в полной темноте мы проводили гостей по домам.
Когда готовились спать, баба Лена, ублаготворенная отшумевшим застольем, подозвала меня к себе — к столу — и стыдливо призналась, что давно хотела «открыть» мне — так она выразилась — одну особенную песню, которая в ней «сама сложилась».
Она сразу же, без всякой подготовки тихо запричитала вполголоса: