Из массы фактов обратим внимание на секретную директиву Объединенного комитета начальников штабов вооруженным силам США и Англии в начале 1945 г. (она опубликована в 1977 г. английским историком Д. Ирвингом). В ней предписывалось проводить «максимум террористических бомбардировок… Первоочередная задача — разбить с воздуха транспортную сеть… ибо Советский Союз достиг на востоке таких успехов, которых англо-американское командование не ожидало. В случае дальнейшего быстрого продвижения на запад может сложиться обстановка, в высшей степени нежелательная для правительств и командования Англии и США… В военном отношении мы должны действовать так, чтобы позволить немцам усилить свой Восточный фронт, чего они могут достигнуть главным образом ослаблением Западного фронта» (см.: Яковлев Н. Н. Избранные произведения. М.: 1997, с. 202).
Истинный смысл и назначение открытого в 1944 г. «второго фронта», как справедливо считал российский исследователь В. В. Кожинов, заключалось в том, чтобы остановить стремительное продвижение Советской армии. «Второй фронт» против Советской армии! Кому-то эта мысль покажется дикой, но это не домыслы, а просто парафраз слов У. Черчилля: «…Надо немедленно создать новый фронт против ее (Советской армии) стремительного продвижения» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 3. М.: 1997, с. 574).
Черчилль и многие другие также стремились к объединению Европы прежде всего для борьбы против СССР, против ненавидимого ими социализма. Обратим внимание на вывод выдающегося российского ученого, участника войны А. А. Зиновьева: «Война фашистской Германии против СССР по сути являлась попыткой стран Запада раздавить коммунистическое общество в СССР. Причем социальная война (то eсть война социализма и капитализма. — Ю. С.) является главной и фундаментальной частью Второй мировой войны. Наконец, это не была война одинаково виноватых с точки зрения ее развязывания партнеров. Инициатива исходила со стороны Запада» («Литературная газета», 2004, № 45). Но это была война не только против социализма, но и против исторической России.
Симптоматично, что все эти и того же рода факты почти не присутствуют в публикациях и передачах о войне, имеющих выход на широкую публику. Они сознательно замалчиваются.
Знание и осмысление этой правды о войне позволило бы лучше понять многие предпосылки, причины, события и характер Второй мировой войны, в полном объеме осознать величие нашей Победы. Тяжелые поражения первых месяцев войны объясняются не только и не столько просчетами руководителей СССР, сколько реальным соотношением сил воюющих сторон (базируясь на нем, немецкое командование рассчитывало закончить войну максимум за 5 месяцев, а военный министр США и его начальник штаба считали, что СССР может продержаться не более 3 месяцев). Красная армия была фактически обречена на поражения в первый период войны. Учтем к тому же незавершенность подготовки к войне и внезапность — для советского руководства — нападения Германии на СССР.
Осознание этих и многих других фактов дает возможность лучше понять и послевоенные отношения Западной Европы и России, и многие современные события в Европе. Может быть, тогда мы лучше поймем то, что понял — не сразу, а после 30-летнего пребывания на Западе! — русский философ И. А. Ильин: «Живя в дореволюционной России, никто из нас не учитывал, до какой степени организованное общественное мнение Запада настроено против России и против Православной Церкви. Мы посещали Западную Европу, изучали ее культуру, общались с представителями ее науки, ее религии, ее политики и наивно предполагали у них то же самое дружелюбное благодушие в отношении к нам, с которым мы обращаемся к ним; а они наблюдали нас, не понимая нас и оставляя про себя свои мысли и намерения» (О русском национальном самостоянии. В кн.: И. А. Ильин. Наши задачи. Париж-Москва, 1992, с. 199). На большинство русских (русскую интеллигенцию) и во времена Ильина, и сегодня не производят никакого впечатления наблюдения и предупреждения наиболее глубоких, трезвых и прозорливых мыслителей. Даже прочтя «Россию и Европу» Н. Я. Данилевского, почти никто не осознавал глубокий смысл его предупреждений: «Европа не знает (нас), потому что не хочет знать; или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, — то есть как соответствует ее предвзятым мнениям, страстям, гордости, ненависти и презрению». Нашему пониманию недоступны причины и истоки этой прикрытой политкорректностью, но совершенно реальной предвзятости и ненависти.