С первых моментов тюрьма «Лефортово» запомнилась жестким порядком, где все определено инструкцией, и никто: ни надзиратели, ни подследственные или осужденные не имеют права от нее отклоняться. Когда меня доставили поздно ночью в следственный изолятор, служащий тюрьмы потребовал от моих конвоиров сдать оружие. Офицеры МВД запротестовали: « Кому нужна эта морока?! Зайдем всего на одну минуту, сдадим арестованного и выйдем!» Тюремщик был непреклонен и даже ироничен: «В тюрьму заходить с оружием не положено. Кто знает, что у вас на уме: зашли на минуту – вышли через десять лет»... Конвой сдал оружие, но сдать меня за минуту у них, и вправду, не получилось: наручники не открывались в течение получаса. Как только за мной закрылась тяжеленная сейфовая дверь приемника, надзиратель будничным голосом сказал: «Руки за спину! Первым делом идем в туалет». Кажется, у Ремарка герой повести «На западном фронте без перемен» вспоминает как легко ему мочилось, пока шло наступление, и какие рези в мочевом канале у него начались с отступлением. Никогда я не мочился с таким наслаждением, как в первые минуты моего пребывания в тюрьме «Лефортово». Даже в физиологическом отношении тюремный порядок был гораздо лучше античеловечности и беспредела времен Ельцина.
Первые три дня провел в одиночке. Таков порядок. Видимо, трех дней достаточно, чтобы тюремщики могли определить психологическое состояние узника. Затем перевели в общую камеру на троих: два с половиной метра в ширину, пять метров в длину, умывальник с краном холодной воды, и унитаз в виде бетонной воронки. Первые дни в тюрьме - самые тяжелые. Раздражает глазок в двери камеры, через который за тобой наблюдают днем и ночью. Стоит ночью укрыться с головой на одну секунду, тут же откидывается притвор стальной двери и металлический голос надзирателя напоминает: «Голову – наружу!». Если днем , ты задержался в «мертвом пространстве» у двери, где тебя не видно в глазок, опять та же история: откидывается притвор и металлический голос напоминает: «Отойти от двери!». Но самое тяжелое испытание для человека в тюрьме – безделье. Если не сломиться в первые же дни, если ежедневно делать гимнастику ума – писать, читать, заучивать наизусть стихи - то даже тюремщики тебя зауважают и собственное самочувствие будет лучше
. В мою бытность в «Лефортово» начальником тюрьмы был полковник Растворов. Это «привилегированная» тюрьма КГБ СССР для особо опасных государственников преступников. Там неплохая библиотека: по каталогу можно выписать в камеру на десять дней до пяти книг на одного человека. В дневное время в камеру можно взять также шахматы, шашки или домино. Кормят, хоть и безвкусной тюремной баландой, но горячей и три раза в день. Я с такой регулярностью на свободе питаться возможности не имел. В камере от подъема до отбоя работал вмонтированный в стену радиоприемник, настроенный на радиостанцию «Маяк». что давало возможность знать самую свежую информацию о событиях в стране и за рубежом. Однако, в те дни, ежедневно после 20.00 на полтора часа общенациональный эфир «Маяка» предоставлялся бесплатно (!) для ведения агитационных передач японской террористической секты «Аунсенрике». И это было хуже пытки. Как только в камере звучали позывные «Аунсенрике», мы вздрагивали, как от электрошока, и бросались уменьшить звук до минимума. Как всем известно, после атаки «Боингов» на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, тема борьбы с международным терроризмом стала супермодной. Но о том, что Ельцина можно судить только по факту сотрудничества с ультра террористической организацией, каковой являлась секта «Аунсенрике», никто из высокопоставленных чинов Кремля не заикается.
Три раза в неделю в камеры тюрьмы «Лефортово» поступала также свежая пресса. Помнится, одна из газет опубликовала интервью полковника Растворова. На вопрос, как себя ведут узники «Лефортово», проходящие по делу о массовых беспорядках в Москве 3-4 октября, начальник тюрьмы ответил «По - разному. Одни впали в депрессию, отказались от прогулок, весь день смотрят в одну точку. Другие – напротив, активны, насколько позволяют условия содержания: делают утреннею зарядку, много читают и пишут». Не знаю, кого имел ввиду под первыми полковник Растворов, но себя я, по праву причислил ко вторым – активным. Я работал по три-четыре часа ежедневно над книгой «Лефортовские диалоги», написал несколько статей на испанском языке, начал изучать японский (японским языком владел один из моих сокамерников, бывший офицер КГБ, продавший свою агентурную сеть по цене «Мерседеса»), перечитал в оригинале Джека Лондона «Железная пята», «Зов предков», «Белый клык», освежил в памяти весь цикл «Цыганских романсов» Федерико Гарсиа Лорки, выходил на прогулку в зарешеченных клетушках на крыше тюрьмы ежедневно, в любую погоду. Иногда под стон русской вьюги я забывался, и начинал на прогулке декламировать Лорку в полный голос и со всей силой страсти его бесподобных, пропитанных зеленым ветром свободы стихов: