— А ты?
— А я… держусь. Хотя мне тебя не хватает. Очень.
Она нежно провела пальцами по его щеке.
— Все передают привет. Без тебя у нас глухо.
Кирилл улыбнулся.
— Как только, так сразу. Вернусь — и снова в строй. Артём бросил нас, так что придётся за двоих работать. Появлялся?
Алина покачала головой, немного смутилась.
— Нет. Ни разу.
Он сжал губы, кивнул.
— Понятно…
Молчание повисло. Он потянулся к ней ближе, взгляд стал другим — тёплым, но напряжённым, как натянутая струна. В его жесте — сила, тоска и желание. Он поймал её за талию и притянул к себе. Поцеловал — не мягко, как в прошлый раз, а с тем голодом, что копится внутри слишком долго. Как будто хотел удержать её не губами — всем собой.
Она ответила — так же страстно, будто только сейчас поняла, как сильно скучала.
— Я люблю тебя, Алина, — выдохнул он в её губы, когда оторвался. — Не знаю, как выразить это лучше. Просто… оставайся рядом.
— Я тоже люблю тебя, — сказала она тихо, поглаживая его лицо. — Очень. И ты не сомневайся в этом.
Они ещё немного посидели в обнимку, пока она не отстранилась.
— Мне правда надо бежать.
Он кивнул, отпуская. Её шаги растворились в коридоре.
Через пару минут дверь снова отворилась. Зашла медсестра – тетя Лена.
— Капельницу сменить, Кирилл Романович. Как себя чувствуем?
— Терпимо. А Света? Её не будет?
— В ночную сегодня, — отозвалась та, проверяя показатели. — Сейчас отдыхает.
Он кивнул, откинулся на подушку, глядя в потолок.
— Жаль.
— Что ж тут жаль. Молодая, красивая — ещё вернётся, — усмехнулась медсестра, не вникая. — Вы, главное, не балуйтесь тут один.
**
Палата тонула в тени. Свет от уличного фонаря ложился на подоконник — ровный, жёлтый, почти уютный. Кирилл лежал с открытыми глазами.
Дверь чуть скрипнула. Он сразу понял, кто это. Света. В тёмно-синем халате, волосы собраны. Тихая. Как ночь.
— Не спите, — полувопрос, полутвердость. — Можно?
— Конечно. Я ждал.
— Ждали? — она улыбнулась, но голос звучал чуть неуверенно. — Как самочувствие?
— По-прежнему жив, несмотря на все усилия медицины, — он усмехнулся.
— Сегодня тихо.
Он кивнул.
— День был долгий. Пустой.
— Так бывает. Особенно перед переменами.
— Меня выписывают в понедельник.
Он посмотрел на нее, и тишина между ними загустела. Она перестала быть просто тишиной — стала чем-то плотным, почти осязаемым. Слишком личный. Слишком настоящий. Света шагнула ближе. Словно хотела что-то сказать — но передумала. Просто села рядом, на краю кровати. Молча. Он не спрашивал зачем. Не делал ни одного движения. Ждал.
Ее пальцы чуть коснулись его руки — неуверенно, как бы случайно. Он смотрел, как ее тонкая ладонь лежит рядом — и он осторожно накрыл ее пальцы своей ладонью. Провёл по запястью, медленно. Будто к тому, что не следует трогать.
— Нельзя, — прошептала она, не убирая руку.
— Почему?
— Это неправильно… — тише, чем выдохнуть. — Я всё понимаю, Кирилл. Но я не могу... хоть и хочу.
Эти слова «хоть и хочу», будто выключили звук в его голове. Отключили весы. Растворили контроль — тот, что он выстраивал столько времени, чтобы не совершить глупость.
Он смотрел на нее и не видел уже ни больничной палаты, ни последствий, ни логики. Только ее. Только губы, которые в этот момент она невзначай прикусила. Маленькое, бессознательное движение — и всё рухнуло. Всё, что сдерживало. Мозг отключился. Осталось только тело. Инстинкт. Желание.
Он двинулся вперед, неосознанно, как во сне. Приблизился медленно, сквозь вязкую воду. Ее дыхание сбилось, глаза вспыхнули — но она не отпрянула. Его пальцы поднялись к щеке, осторожно касаясь трепетом. Ее рука легла на его грудь — легким, почти невесомым прикосновением.
Он наклонился ближе. Слишком близко, чтобы остановиться. Она смотрела на него широко открытыми глазами — ни страха, ни запрета. Только хрупкая растерянность и молчаливое согласие. Он дотронулся до ее губ — не сразу, неуверенно, словно касался мечты, которую боялся разрушить. Она ответила — сдержанно, почти растерянно, но по-настоящему. Поцелуй стал глубже, жарче, чем слова.