Он чувствовал, как ее пальцы сжались на его рубашке, как она сделала шаг ему навстречу — внутренний, решающий. Ничего не было важнее. Ни времени, ни места, ни последствий.
Он провёл ладонью по её спине — мягко, почти нежно. Она дрогнула и подалась ближе, не думая, не сомневаясь. Всё, что ей необходимо — сблизиться, дотронуться, почувствовать. Он сел, осторожно обхватил её за талию, помог ей сесть на колени, избегая резких движений и напряжения. Она устроилась на нём, пальцы вцепились в его плечи. Никаких слов. Только желание. Всё стало неизбежным. Ни один из них не остановился. Они утонули друг в друге — в наваждении, в боли, в запретном «да», которое звучало в каждом прикосновении.
Его руки аккуратно стянули с себя больничную рубашку, неуклюже, наощупь, почти не глядя — только бы не отпустить её. Она сидела на нём, склонившись ближе, горячее дыхание обжигало шею. Он приподнялся, чтобы дотянуться до пуговиц её халата. Тихая боль отдалась в ребрах, но он не слышал этой боли. Одна пуговица, другая, третья — всё дрожало в пальцах. Она помогла — нетерпеливо, сама. Халат соскользнул с плеч, открыл кожу.
Кирилл перевернул ее на спину, оказавшись сверху. Он приспустил боксеры, избегая резких движений, позволяя телам найти удобное положение. Вжался в неё сильнее, пальцы скользнули по поясу её трусов — и, не теряя темпа, отодвинули ткань вбок, достаточно, чтобы попасть внутрь. Она всхлипнула, когда он резко вошел в нее, жадно. Всё происходило на грани срыва: дыхание рваное, движения резкие, почти судорожные. Ни слова. Ни паузы. Их ритм был пустым, слепым. Не ласка — голоден. Не нежность — необходимость.
Она растворялась в нем, стиснув зубы, чтобы не закричать. Он был рядом, глубоко, без остатка. Неотделим. Каждый толчок — как исповедь. Каждое движение — на пределе.
Он ощущал, как её ногти впиваются в его плечи — боль, но неотделимая от наслаждения. Её бедра двигались навстречу, будто она боялась потерять ритм, потерять его. Он наклонился к ней, лбом касаясь щеки, дыхание путалось с ее — жаркое, обжигающее.
Он двигался быстрее, грубее, и всё равно не хватало. Ни близости, ни глубины. Хотелось быть ещё ближе, вжаться до слияния, до невозможности сказать, где заканчивается один и начинается другой. Мир сузился до дрожи между их телами.
Он перевернулся — она оказалась сверху. Света зашептала что-то — бессвязное, отрывочное, то ли имя, то ли просьбу, то ли простое «ещё». Потом шепнула: «Боже, как хорошо». Он крепче обхватил её, не давая отстраниться, ведя, будто её отчаянный ритм — единственное, на что способна его воля. Света двигалась плавно, но достаточно быстро.
Она дрожала — не от холода, а от эмоций. От этой дикости, непривычной, пугающей, но такой правдивой. Он почувствовал, как её тело затопила волна, как всё внутри сжалось — и сам не удержался. Освобождение пришло резко, вырвав дыхание, остановив мысли. Несколько секунд — только дрожь, стук сердец и тишина, наполненная ими. Она опустила лоб на его плечо. Он всё ещё держал её, прижав к себе, пока дыхание постепенно выравнивалось. Тело ещё дрожало от разрядки — а внутри уже поднималась волна чего-то чужого, липкого и горького.
Света прижалась к нему, зарывшись в шею, без слов. Он провёл рукой по её спине — неосознанно — и тут же остановился. Пальцы задрожали. В голове резко вспыхнуло её лицо.
Алина. Он сжал челюсти, как будто мог сдержать рвущийся крик. Его взгляд метался, словно искал спасение в пустоте, но не находил ничего. Мысли путались, сопротивлялись очевидному, но правда стояла перед ним во весь рост: он изменил. Изменил Алине. Прямо сейчас. Только что. Слишком жадно, слишком яростно. Он с трудом поднял глаза на Свету. Та была расслаблена, тепла, дышала ровно, даже счастливо.
Как он мог? Как позволил себе сорваться? Как мог позволить себе это — после всего, что чувствовал к Алине? После того, сколько она дала ему. После того, что клялся себе сдерживать, беречь, ждать? Как мог вот так — без остатка — отдаться другой? Он не просто поддался. Он сорвался. Разрушил всё, что строил. Весь самоконтроль, границы, логика — всё стерто, растоптано в одно мгновение.
В душе ревела буря — горечь предательства, ненависть к себе, страх потерять то, что дорого, и мучительное сожаление, что теперь это не вернуть.