Он наклонился ближе:
— Я знаю, ты вернёшься ко мне. Потому что ты настоящая — в небе. Там, где тебе нечего бояться. Только быть собой.
Он завёл байк и уехал. Пыль поднялась вверх, закружилась в воздухе, как остаток её дыхания. А она стояла. Молчала.
«Что, чёрт возьми, мне с тобой делать, Никита…».
Алина подошла к дому, но не вошла. Села на крыльцо, поджав под себя ноги, глядя в небо, в котором она летала буквально час назад. Всё стихло. Внутри. Снаружи. Только сердце било едва уловимый эхо-удар от того полёта. На коленях — ладони. Немного дрожат. В голове — полный разрыв: «Сказать. Не сказать. Признаться? Зачем? Они ведь ничего не заподозрили. Всё было безопасно. Ни поцелуев. Ни прикосновений, которые нельзя было бы объяснить. И всё же…»
Пробежал ветер. Обхватила плечи. Не от холода — от тревоги. «Если расскажу — они не поймут. Поднимут его на вилы. Если не расскажу — что я тогда за партнёр? За любовь? За часть их мира? Что, если Никита снова напишет? Или появится?
Что, если они узнают не от меня?»
Она стиснула губы. «Это был просто полёт. Просто байк. Просто безумный мальчишка, от которого пахло свободой и которым я захотела стать на секунду. Но это не измена. Не предательство».
И всё равно... внутри — что-то царапало. Не от действий. От молчания. Она впервые чувствовала, как это — не делиться с ними.
— Что мне делать… — шепнула она, не в силах задать этот вопрос ни себе, ни ветру.
И в этот момент где-то вдалеке послышался знакомый звук машины. Один. Потом второй.
Парни возвращались. Алина медленно встала. Стёрла ладонью уголок глаза — не плакала, но будто бы слёзы были где-то на грани. «Ещё не время. Но скоро. Надо будет решить».
Она открыла дверь и вошла — в тепло. В их дом. В свою любовь.
**
Алина не могла уснуть. Лежала между двумя телами, знакомыми до последней родинки. Артём дышал ровно, на плече — её ладонь. Кирилл спал на спине, полуобняв её ногами, будто не хотел отпускать даже во сне. Тепло. Защищённость. Любовь, проверенная временем и болью. И всё же… её глаза не закрывались. Слишком много внутри. Слишком много в ней самой. Она осторожно перевернулась на спину, чтобы не разбудить. Потянулась к тумбочке, достала телефон. Проверила время — 02:13.
Экран вспыхнул. Одно новое сообщение, еще пол часа назад — Никита:
«Знаешь, я думал, что забуду. Что это всё — одноразовая вспышка.
Но я до сих пор чувствую твою спину у себя в груди.
И твой страх. И кайф.
Ты была настоящей. Без масок. Без ролей.
Я нашёл новое место. Нам нужно туда.
Не потому что я настырный.
А потому что ты — не из тех, кто живёт в клетке.
Я видел тебя в небе. И ты — кайфовала.»
Она прижала телефон к груди. Тихо. Сердце било, как у пойманной птицы. «Я не из тех, кто живёт в клетке? Он видел во мне то, о чём я сама боюсь думать?»
Словно кто-то раскопал старую, почти погребённую часть её души — ту, что всегда хотела большего. Дальше. Резче. Глубже. Она включила экран. Смотрела на сообщение. Потом — на спящих мужчин рядом.
«Люблю. Люблю их. Душой. Всем сердцем.
Но что, если я — не только их?
Что, если я — ещё и та, что чувствует воздух кожей, а не только ласку?
Что, если во мне два мира? И один из них — только начал шевелиться…»
Её рука дрогнула. Только бы не ответить. И всё же… палец скользнул по экрану. Она открыла чат. И зависла. Что ответить?
Внутри — как будто шторм и тишина одновременно. Сердце громко билось, но разум требовал паузы. В этом молчании было столько страхов и надежд, что даже слово казалось слишком весомым.
Она выключила экран, глубоко вздохнула и прижала телефон к груди — пока что молчание было её ответом.
**
31 марта, среда.
День был серым, но тёплым. Из окна кухни подруги виднелся город, размытый дождём — словно акварель, у которой потекли границы. На подоконнике — чашки, яблоки, банка мёда. В воздухе — пряный аромат чая, уют и еле уловимая музыка из колонок.