Он оборачивается. Секунда. Две. Глаза чуть расширяются. Узнал.
— Света?
Голос удивлённый. Почти тёплый. Почти. Но не совсем.
Она улыбается. Тонко. Женственно.
— Приятно видеть тебя снова... живым и красивым. — Она чуть касается его руки. Легко. Почти мимоходом, но её пальцы запоминают: тепло, жесткость, привычная сила.
— Как твое здоровье?
— Все отлично, ты шикарно справилась со своей работой, я тебе благодарен. За все.
— Ты... и про ту ночь тоже? Помнишь?— тихо, с почти шутливой интонацией. Почти.
Кирилл опускает глаза на её пальцы, потом снова смотрит на неё. Сложно сказать, что у него в голове.
— Помню. Разве такое забудешь, Свет... — наконец произносит он. Спокойно, но без особой глубины.
Света ловит это. Она-то знает — если бы значило, он бы сказал иначе. Но она не отпускает.
— А я… — она чуть склоняет голову, — я потом долго приходила в себя. Думала, ты был просто бредом на фоне дежурств. Или фантазией. — Усмехается. — А теперь вот стоишь здесь, такой настоящий.
Кирилл хмыкает, отхлёбывает из бокала, взгляд всё ещё ищет Алину. И именно это бесит Свету. Болью. Горечью. Завистью.
— Она тебе дорога? — спрашивает уже более прямо.
Он поворачивается к ней чуть внимательнее.
— Что ты хочешь, Свет?
— Просто поговорить. Посмотреть. — она улыбается, но глаза предательски блестят. — Вспомни, Кирилл. Я ведь была хороша, да?
Он молчит. Несколько долгих секунд. Потом кладёт руку на её плечо. Осторожно.
— Ты была очень красивая. И всё ещё такая. Но сейчас — другое время. Тот секс был ошибкой, моей ошибкой. Я не должен был. Это была слабость на фоне того, что происходило в моей жизни.
Света кивает. Быстро. Пытается не показать, как это режет.
— Понимаю. Но если вдруг... захочешь...
— Не захочу, Свет. Прости.
Он уходит, оставляя после себя шлейф парфюма и воспоминаний. Света возвращается за столик. Не спеша. Внутри всё пылает — от напряжения, желания, обиды. Она берёт свой бокал, отпивает глоток. Никита сразу чувствует перемену в ней.
— Ну? — прищуривается. — Ты его хочешь?
Она не отвечает сразу. Скользит взглядом по толпе, будто проверяет, видит ли её Кирилл. Потом поворачивается к брату.
— Да. Хочу. Но он смотрит на неё, — кивок в сторону Алины, — как будто у него сердце там.
Пауза. Улыбка. Безрадостная.
— А я не его сердце. Я — только воспоминание. Тепло одной ночи, которое он скинул, как лихорадку.
Никита усмехается, чуть подаётся вперёд.
— Всё ещё можно разжечь. Ты же знаешь, как. Ты умеешь.
Света смеётся, горько.
— Я не хочу просто разжечь, Кит. Я не костёр. Мне не холодно. Я хочу, чтобы он пожалел.
— Ах, вот ты как, — Никита поднимает брови. — Классика. А ты не думала, что он просто... воспользовался и забыл?
Света смотрит на брата. Долго. Словно впервые видит его иначе.
— А ты? — спрашивает тихо. — Зачем ты глаз не сводишь с неё?
— Потому что она трещина, — отвечает он почти шепотом. — Через неё я вижу весь мир по-другому.
Он откидывается на спинку дивана, глядя в сторону Алины.
— Не знаю, что это. Не любовь. Пока. Но она вызывает во мне что-то... дикое. Я не понимаю. И это сводит с ума. — Она двоится. Между ними. И я вижу, что она сама не знает, куда упасть. Это красиво. И опасно.
Света кивает.
— Треугольники всегда опасны. Я думала, Кирилл — цельный. А он тоже в ловушке. Как и ты. Как и она.
Она отставляет бокал.
— Мы с тобой наблюдаем за их игрой. Но я хочу свою партию. Не просто сидеть в зрительном зале.
Никита наклоняется ближе, их лица почти рядом.
— Так иди и сыграй. Только не удивляйся, если сцена сгорит.
— А ты? — спрашивает она. — Будешь ждать свою сцену?
Он улыбается.
— Я уже пишу свой сценарий. Просто они пока не в курсе.
И они снова смотрят на Алину. На Кирилла. На Артёма. Как на пламя, в которое скоро войдут сами.
Света снова поворачивается к Никите. Глаза у неё горят.