— Я скучала. Иногда.
Он бросает взгляд на неё — вскользь, почти машинально. Глаза снова — на дороге.
— Не надо, Свет, — его голос спокойный, но твердый. — Мы оба знаем: это был один раз. Больше не будет.
**
Прошло около получаса. В участке — формальности, утомительные объяснения. Света устала, глаза красные, голос севший. Кирилл всё это время рядом — ровный, спокойный. Без лишних слов.
Теперь они едут в машине. Света пристёгнута, смотрит в телефон. Пальцы бегают по экрану. Печатает. Машина плывёт по тёмной улице, дворники лениво скребут по стеклу. Света вдруг поднимает глаза, голос — будничный, будто ничего не было:
— Пишу брату. Что скоро приеду. Он… волнуется.
Кирилл молча кивает. Он не спрашивает лишнего. Машина останавливается у невысокой кирпичной многоэтажки. Старый двор, пару огоньков, тишина. Кирилл выходит первым, обходит, открывает ей дверь. Света вылезает, оглядывается на него.
— Спасибо тебе, правда…
— Осторожнее в следующий раз.
Секунда тишины. Вместо ответа — Света вдруг обнимает его. Плотно, почти сдерживая дрожь. И… резко тянется — целует его в губы. Неуверенно, но с отчаянной надеждой.
Кирилл отстраняется. Резко. В замешательстве.
— Света… Не надо так делать.
Она смотрит на него, глаза влажные. Он — спокойно, но твёрдо:
— Ты знаешь, я люблю Алину. То, что было между нами — это… почти разрушило всё. Я долго просил прощения. Я не хочу её терять.
Света смотрит на него несколько секунд. Потом отворачивается. Молча поднимается по ступенькам. Исчезает в подъезде.
В квартире тихо, Света раздевается. Через минуту открывается входная дверь, на пороге Никита с насмешливой ухмылкой, пританцовывает.
— Ну что, сестричка… Классная ты актриса.
Он касается её щеки — аккуратно. Там, где был «удар».
— Игорь постарался, конечно… Мудак. Зато всё очень натурально.
Никита шепчет:
— Всё снял. Этого хватит. Пусть теперь Алина думает, что он не такой уж и верный.
**
Комната полутемна. Лишь свет от двух мониторов, мигающих в ритме видеоредактора.
Никита сидит, слегка наклонившись вперёд, щёлкает мышью, перематывает, приближает.
На экране — стоп-кадр. Света целует Кирилла. Он замирает, потом резко отстраняется.
Никита замедляет движение, фокусирует внимание на выражении лица Кирилла. Щёлк. Сохраняет стоп. Потом — другой момент: Света выходит из здания в его пиджаке. На паузе — кадр, где Кирилл держит её за руку, помогает сесть. Еще кадр — он обнимает ее за столиком, гладит по плечу, спине.
— Шикарно вышло… — тихо выдыхает.
Голос почти ласковый. Почти.
Он откидывается в кресле. Пальцы медленно сцепляются в замок. Локти — на подлокотники. Глаза — вверх, в темноту потолка. И тут — как вспышка. Прошлое.
Флешбек. Она, Кристина, сидит на его кровати, босая, в его растянутой футболке. Блондинистая, хрупкая, смеётся тихо, читает вслух что-то с экрана.
— Вот смотри: «ревнивый», «вспыльчивый», «психологическое давление». Думаешь, я параноик?
Он качает головой, но с ухмылкой. И обнимает её.
— Ты теперь со мной. Всё нормально.
— Но он всё ещё пишет. Следит. Мне кажется, он приходил на работу.
Он отмахивается:
— Кристин, ну хватит. Ты говоришь о нём как о маньяке. Он взрослый мужик, да, псих. Но он понял, что ты ушла. Ты же со мной, ясно?
— Я просто… чувствую, как будто он не отпустил.
Он целует её в висок.
— А я отпущу, если будешь думать о нём каждую ночь.
Она замолкает. Прячет тревогу. Просто кивает.
Через две недели её находят в подъезде. Падение с лестницы, но… в записях синяки. Следы удержания. Бывший — исчез. Без следа.
Он открывает глаза. Снова — темнота. Монитор гаснет.
Алина - она появилась тихо, не броско. Но он увидел в ней ту же опасную наивность.
Слишком мягкая. Слишком честная. Слишком доверчивая. Как Кристина.
Он видел, как на неё смотрел Артём — слишком резко, слишком сдержанно. И Кирилл — наоборот, слишком тепло, слишком легко. Оба — такие, какими он сам когда-то был.
Самоуверенные. Думают, что у них всё под контролем. «Как и я тогда. И она умерла». Он не может позволить Алине быть «ещё одной». Он не доверяет ни одному из них. Он не верит в дружбу, в благородство, в мужчин, у которых слишком много власти. Он их сломает. Разобьёт всё, как тогда было разбито в нём. Потому что, если нельзя спасти — можно разрушить.