Но одно было ясно: он слишком долго стоял в тени. А теперь пытается выйти на свет. А она – наоборот, шагнула в сторону. Спряталась. Отдалилась. Без него.
Глава 16.
24 сентября. Среда.
На следующий день, ближе к концу рабочего дня Алина получила короткое сообщение:
«Подойдите. Есть вопрос по презентации для „Аргона“»
Подпись: Артем Яров.
Она вошла спокойно. Волосы собраны, планшет в руке. Ровная осанка, четкие шаги. Уверенность – почти демонстративная. Почти раздражающая.
– Вы вызывали?
– Да. Закройте дверь, пожалуйста, – голос был ровный. Слишком ровный. В этом контроле слышалась хрупкость, едва заметная трещина под глянцем.
Щелчок. Тишина.
– Вчера вы с Кириллом Романовичем обсуждали «Аргон»?
Она замерла. Пауза. Неуверенность? Удивление? Или что-то еще?
– В целом – да. А что?
– Просто показалось, что обсуждение было… в довольно личной форме.
Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки. Смотрел напряженно. Почти не моргая. Это уже не про проект.
– Кирилл Романович – мой куратор. Или это проблема?
Артем встал. Медленно подошел к столу.
– Просто я заметил: вы часто обсуждаете с ним. Только с ним. – Он смотрел вбок, будто каждое слово приходилось вырывать.
– Вас это смущает? – спокойно спросила она.
– Нет, – слишком быстро ответил он. – Просто…
Он вздохнул.
– Это бросается в глаза. Коллектив все видит.
– И?
Она стояла ровно. Голос – сухой, четкий. Он замолчал. Затем:
– Я просто хочу, чтобы работа оставалась… работой. Без… лишних впечатлений.
– Понятно. Постараюсь смеяться тише, – сказала она без тени эмоции.
Он напрягся. Хотел возразить. Сказать: «Не в этом дело». Но не смог.
Она уже сделала шаг к двери, когда он вдруг бросил – тихо, почти шепотом:
– Он тебе нравится?
Она застыла. Обернулась слишком резко.
– Простите?
– Забудьте, – резко сказал он, как будто хотел забрать вопрос обратно. Пауза.
– Я просто не хочу, чтобы ты… – он выдохнул, как после долгого бега. – Разочаровалась. Быстро. Как это с ним бывает.
Слово «ты» вырвалось само. Он понял это мгновенно. Поднял глаза – будто хотел взять его обратно. Но было поздно. Между ними повисло что-то тяжелое. Густое.
В этом взгляде – все: и то, что он сдерживал, и то, что она давно чувствовала.
Она кивнула. Ровно.
– Тогда… я пойду.
Он не ответил. Только смотрел, как она уходит. Когда дверь за ней закрылась, он сел на край стола, провел ладонью по лицу. Он все испортил. И при этом – ничего не сказал. Совсем ничего.
**
Они с Кириллом знали правила. С детства. Один влюблен – другой отходит. Без слов. Без драк. Без объяснений. Так было всегда. Они делили все – от крови на коленках до драк в школьном дворе. Только не девушек. Там – четкая граница. Если один чувствует – второй отступает. Но сейчас? Сейчас все не так. Кирилл снова играет. По-своему. Искренне. Но – легко. Он влюбляется ярко, быстро, красиво. Целует – и уходит. Его чувства всегда звучат, как «мне хорошо сейчас». Не ложь – просто привычка. Алина – не для «сейчас». В ней глубина. Тишина. Стойкость. Она не держит – но остается. И не отпускает.
Артем вспомнил, как Кирилл говорил: «Она – не как все». Он слышал это от него раньше. Слишком часто. Он не верит словам. Он верит – взглядам. Паузам. Тишине. А в Кирилле он не чувствует страха потерять ее. Не видит борьбы. А в себе – чувствует. До боли. До дрожи.
Если бы он мог… если бы рискнул…
Он сжал кулаки. Ударил по подлокотнику кресла. Не сильно. Но ровно настолько, чтобы почувствовать: все выходит из-под контроля.
**
Алина шла как на автопилоте. В груди – будто крошки стекла. Не от боли. От чего-то тонкого, странного, труднообъяснимого. Она не поняла, что это было. Но точно знала: что-то изменилось. Он был не просто холодным. Он боролся. С собой. С ней. С прошлым. С Кириллом. Это было в его паузах. В том, как он не мог подобрать слова. Как будто каждое из них – лишнее, но и промолчать нельзя.
Он не обвинил. Но и не отпустил. Не признался. Но почти. И именно это – почти – задело сильнее всего. Она села на место, закрыла глаза. И в темноте снова увидела его взгляд.
Тот момент, когда он произнес: «Я просто не хочу, чтобы ты разочаровалась. Быстро. Как это с ним обычно бывает.»
Это была не ревность. Не только. Это была боль. Осторожная. Спрятанная. Почти стыдливая.
Он не разрешал себе чувствовать. Но чувствовал. И в этой сдержанности была его правда. Самая честная из всех.