Пашка печально вздохнул. Вздохнул и Витя. Их не обрадовали даже пирожные.
Только сейчас ребята почувствовали, как за прошедшие два дня они полюбили этого большого и доброго человека.
А он как неожиданно приехал, так неожиданно и уехал.
И приедет ли он опять? И когда?..
ФРАНЯ
— Значит, порешила? — замешивая на лавке кусок глины, переспросил Макась свою внучку. — Порешила и кажешь, нету на тебя никакой узды? Вот те так. Слушай, дед, да помалкивай.
Франя в ответ только кивнула и подозрительно покосилась на деда: ох, и лукавый у нее дедусь, попробуй сразу разберись — правду он говорит или подсмеивается.
Были сумерки. В гончарной никого не было, кроме деда и внучки.
Франя сидела на краю скамьи и, уперев загорелые локти в колени, ладонями поддерживала подбородок. Из-под ее обвитых вокруг головы косиц выбилась красная ленточка и завитком спустилась на смуглый лоб.
— И тож задумала в Москву, — словно разговаривая сам с собой, продолжал Макась. — Ну, на что тебе Москва? Ну, на что? Ну, скажи-ка, балерина?
— Я певицей буду, — ответила сердито Франя. Она знала, дед путает нарочно.
— Ну певица... И в кого ты удалась такая. И мать смирная была, как родилась, так и умерла в деревне. И отец тихоней был. А тебя бес, что ли, сглядел: все тебе чего-то надо. И туда и сюда, и туда и сюда... Куда ни шло, а теперь в Москву. Ну бес, да и есть он. У-у, даром, что черная!
Макась разломал глину на две равные части и принялся мять оба куска, выкидывая из них камешки и затвердевшие комочки.
А удалась Франя в него, в Макася. И за это он особенно и любил свою маленькую внучку. Как характером неуступчивым и упорным она в него вышла, так и лицом — смуглым, худощавым, с крепким подбородком.
И частенько при споре с Франей Макась брал ее за голову и заглядывал в ее большие черные глаза, искал в них признаки слабости и уступчивости; но найдя лишь упрямство, довольный, скрывал в обвисших от старости усах незаметную улыбку.
Франя молчала. Ее коротенькие брови были нахмурены. Она почти не слушала деда, занятая своими мыслями.
Франя воображала себе детскую консерваторию, которая, конечно, есть в Москве. На то она и Москва, чтобы в ней все было! Наверное, консерватория помещается в высотном здании на каком-нибудь пятнадцатом этаже. А вокруг сады, фонтаны, и цветы, и качели. Высотные здания Франя видела в кино.
В гончарной было влажно, пахло земляной прохладой от пола и от ямы в углу, где кисла, размокала глина.
Лавку напротив занимала готовая подсыхающая посуда: миски, сложенные одна на другую, чтобы не искривились, жбаночки, цветочные вазоны, фляги.
Макась перестал месить заготовку и сел на табурет за станок, на котором вытачивают, делают посуду. Раскрутив станок, взял глину и пришлепнул на центр небольшого деревянного колеса. Обжал руками и вытянул в трубу. Потом скребком стал обтачивать бока трубы, утончая их и суживая.
— Знаешь вот, Франя, — начал снова старик, снимая с колеса уже готовый кувшин, — почитай, годков сорок, как я точу посуду. Погляди, все колесо вытерлось, блестит. Сколько я на нем верст уже понакрутил! Сколько, ну? Не то что до Москвы твоей докрутил, а куда хочешь. Так то ж, я скажу тебе, за сорок лет. А тебе требуется с одного духу — подавай консерваторию, и точка! А может, еще ты Москве и не слюбишься. Тогда как? — По голосу деда нельзя было узнать: подтрунивает он, раззадоривает внучку или говорит серьезно. — А то, может, еще и горшок-то лопнет, а, Франя?
Любимое выражение Макася «лопнет горшок» означало — достанет ли у человека сил и воли на задуманное, или нет. Если глиняный горшок хорошо облит глазурью и на славу обожжен в печи, то его не так просто расколоть. А если горшок плохо обработан, то он раскалывается от самого слабого удара.
Теперь Франя поняла — дед над ней подсмеивается, не верит ей.
— Не лопнет, дедуся! — в сузившихся глазах Франи появилось упрямство. — В Москве заводы, а вы кустарная единица! — последнюю фразу Франя сказала для того, чтобы отомстить за обиду. В шутку деда Макася называли в колхозе «мелкотоварной единицей», на что он страшно оскорблялся.
Внучка вдобавок еще перепутала.
— Заводы! А я кустарная единица! Это ты деду так? Мне!
— Вам, дедуся. И никто меня не удержит. Ни вы и никто, никто!
Франя соскочила со скамьи и запрыгала на одной ноге перед самым дедовским носом. Маленькая, плотная, как грибок.
В такт с ней приплясывала на голове красная ленточка.