Сажаю автора лицом к читателю. Автор начинает читать:
- Одна деичка... ее звали Пусинька... один раз пошла в лесок...
Дальше начинается невнятное бормотанье, и у слушателя возникает грустное предположение: не таким ли невнятным бульканьем звучит и для Маши мое авторское чтение?!
Через две минуты заявляет:
- Я второй рассказ буду читать.
И вдруг бежит к окну и радостно вскрикивает:
- Папочка!!!
Я говорю:
- Давай его сюда!
Она подает мне - не очень бережно - маленького папу, я кладу его на кровать рядом с собой.
Она кричит:
- Еще папа!!!
Я беру второго папу.
- Еще!
- Третий папа. Четвертый папа...
Машка увлеклась. Папы летят как дрова или арбузы. Я не успеваю считать:
- Двадцатый папа... двадцать первый папа... двадцать второй папа...
Она кричит:
- А у меня еще сколько папочек!..
* * *
В десятом часу мама пошла провожать тетю Лялю. Машка еще не спала. Меня попросили покараулить ее. Я взял книгу, бумагу, вечное перо и сел в столовой за обеденный стол. Она попыталась было устроить небольшой цирк: вылезла из-под одеяла, встала, подошла к изножью, пыталась заглянуть в столовую и заговорить со мной. Я решительным образом заявил, что если она тотчас не ляжет, я закрою дверь и уйду.
Легла, только попросила:
- Покрой меня.
Я укрыл ее одеялом, поцеловал, вернулся в столовую и - жду. Знаю, что не выдержит, заговорит. Но - о чем?
- Алеша!
Я молчу.
- Алешенька!
- Ну, что?
- Ты помнишь, мы на улице потеряли листик?
- Какой листик?
- Листик на улице потеряли! Помнишь?
Я не помню, но огорчать ее не хочу. Говорю:
- Ну, помню. Ну и что?
- Мы потом пойдем и найдем этот листик?
- Хорошо, мамочка. Пойдем и найдем.
15.9.59.
Я сказал Маше, что видел индюшку, и она, захлебываясь, не договаривая, сообщила маме:
- Папа... папа... ин-дюш-ка...
А мама сострила:
- Папа - индюшка?
- Да нет! (Даже рукой взмахнула.) Папа видел индюшку!..
Неуместный смех, юмор не вовремя раздражают, вызывают досаду. Это не один раз я замечал.
* * *
А сама острит на каждом шагу, где только можно.
Обувается. Я пытаюсь объяснить ей, что такое правая и что такое левая сторона. Говорю:
- Какой рукой ты кушаешь - это правая.
Беспечно, почти не думая:
- Я ногой ем.
А может быть, и логика есть в этом ответе. Ведь речь шла о правой ноге, на которую надо было правильно надеть сандалик. Так при чем же тут правая рука?
* * *
Поздно вечером, кончив работу, предложил Машке пойти в магазин и купить арбуз.
- Настоящий?
- Да. Настоящий.
Ликование было резко пресечено мамой.
- Что? Куда?? Что вы задумали?! Фантазеры! В девятом часу!
Я, конечно, согласился:
- Да, Маша, поздно. Магазин закрыт. Завтра сходим.
Безутешные рыдания минут пять сотрясали наш старый дом. Машкину обиду подчеркивало еще то обстоятельство, что родители, несмотря на поздний час, собирались куда-то идти. Им, видите ли, понадобилось срочно опускать письма!
Машка так горько плакала, что наши сердца не выдержали. Решили потеплее одеть ее и взять с собой.
Говорим ей:
- Хорошо. Одевайся. Пойдем.
Не верит своему счастью.
- Куда? Здесь? (То есть в пределах дома.)
- Нет, на улицу.
- И ты пойдешь?
- И я пойду... И мамочка...
Ах, как расцвело ее заплаканное личико!
- А потом куда?
- А потом - спать.
- И ты?
- И я.
Подумала - и уже пытается шутить:
- Ты сторожить будешь?
Дошли до почты. Маша опустила в ящик два письма. Одно дала ей мама, другое папа. Опустив (не очень ловко), всякий раз спрашивает:
- Это кому письмо?
- Бабушке.
- А это кому?
От почты прошли к магазину. Ко всеобщей досаде, он только что закрылся (еще бродят последние покупатели, метет пол тетенька в сером халате). Но Машка огорчается меньше, чем взрослые. Ведь не в арбузах и не в пряниках счастье!
Вечер темный, беззвездный. Шли с электрическим фонариком. Бежал, стремился вперед светлый белый кружок, и Машка его догоняла, старалась наступить на него, а он все бежал и бежал по песку, по лужам, по черному асфальту...
* * *
Утро холодное. Машка встала чуть свет; весела, деятельна, полна энергии, замыслов, планов, идей. Рано утром показалось было солнышко, и Машку выпустили во двор. До сих пор она там, хотя солнце уже давно скрылось.