С мамой вообще творилось что-то неладное. Она лишь раз попробовала подняться, но тут же опять села. И все то время, что я укладывал Ясну в кровать, что пытался разобраться с ее наспех вырванной капельницей, что наливал воду в истертую временем фарфоровую чашку, мама просто наблюдала за нами, и у нее дрожали губы. Конечно, она заметила то, что отказывался замечать я: Рыбка еле шла, с трудом поднимала руки и еле держала голову. Она стала такой тонкой, что будто просвечивалась дневным солнцем. Но я не видел в этом никаких намеков.
– Зато здесь тебе помогают обезболивающие. – Я все еще словно вставал на сторону ее родителей, пытался уговорить Ясну простить их.
– Когда я с вами, мне хочется сделать что-нибудь красивое, – вдруг сказала она и со слабой улыбкой повернулась к маме.
– Такого нашей семье еще никто не говорил, да, ма? Ну, что красивое будем делать?
– Да что тут сделаешь? – усмехнулась Ясна, обведя взглядом палату.
Мама за спиной у меня молчала. Это начинало напрягать. Из-за нервяка я стал болтать всякую чушь.
– Хочешь, будем что-нибудь фоткать?
Я знал, что иногда она любит зависнуть в интернете, рассматривая ванильные натюрморты с печеньями и тарелками на грубых досках. Я положил на край тумбочки ее исписанный блокнот с желтыми листами, поставил сверху чашку, нашел в ящике льняную салфетку, которую сам же и привозил, не найдя больше ничего подходящего в нашей кухне. Предложил выйти во двор и поискать там что-нибудь фотогеничное.
Она снова выдернула капельницу и, накинув куртку прямо на пижаму, заметно повеселела. Я украдкой засунул в карман пакет на случай, если ее начнет тошнить.
Больница была обнесена забором, но территория оказалась ухоженной, перед крыльцом начиналась небольшая лужайка. Мы дошли до ближайшей лавки, и она стала идеальным фоном для будущих снимков: ноздреватое дерево, покрытое темной морилкой, выбоинки, края которых от времени стали рассыпаться трухой, весенняя пыль, успевшая впитаться в них с первыми дождями… Мама тут же подобрала с земли несколько лысых веточек, желая сделать вклад в наше сомнительное произведение искусства. Три или четыре кадра. Мы в шесть рук переставляли чашку, перелистывали блокнот в поисках самых удачных страниц, мяли голубую тряпку, раскладывали ветки и желуди.
А потом Ясну опять рвало. Да так, что пришлось возвращаться обратно в палату. Пришла сестра в белоснежном халате, что-то вколола, и Рыбка уснула.
Я не очень-то суеверен, но все-таки хочется думать, что если там сверху кто-то есть – более развитая инопланетная расса, великий абсолют или тот же бог, – то он точно знает, что делает, и все это именно так и было задумано. И имеет смысл. Надеюсь, мы не оказались божественным просчетом, как сказал Воронцов, иначе это даже не просчет, а глупейшая ошибка вроде пропущенного знака «минус» в математическом примере: одна непоставленная короткая черточка, а к чертям летит целый мир.
Рак. Теперь я постоянно думал о нем. Перечитал все, что нашел в интернете. Научные статьи. Философские рассуждения. Эзотерические теории. Страшный диагноз поставили не Ясне, а всей нашей жизни. Я постоянно ждал, что все закончится. Все действия стали абсолютно конечными. Мысленно я будто подгонял этот самый конец.
После химиотерапии Ясну отпустили домой. Через какое-то время ей стало чуть лучше. Она радовалась, что не выпали волосы, я же счастливо наблюдал, как она бродит по квартире и улыбается. Одним таким вечером, когда Воронцов после работы поехал к себе, а не к нам, от просмотра очередного фильма нас отвлек мой завибрировавший телефон. На экране высветился прямоугольник, изображавший лицо Пети с зеленоватым отливом и разбитый на пиксели невнятный интерьер. Наверное, он был уже дома.
– Ну? – спросил я, нетерпеливо ерзая на стуле. – Как дела?
– Петя, не делай такое лицо, я сразу представляю что-то ужасное! – строго проговорила Ясна.
Он молча поднял к камере вытянутый листок бумаги, повертел его в пальцах, чтобы настроить резкость, но если на нем и было что-то изображено, что «Скайп» отказывался передавать, – я видел лишь какие-то размазанные серые полоски.
– Что это? – настороженно спросила Ясна.
– А что, не видите? – Он сам нагнулся к камере, будто проверяя, не дурим ли мы его. Его голос звучал отчужденно.
– Нет, серьезно.
– Повестка.
– Э-э… Повестка куда? – наивно спросила Рыбка, не зная, конечно, что у меня на затылке волосы встали дыбом.
Как мы могли об этом забыть? Не думать о том, что это возможно? Убеждали Воронцова не отчаиваться и поступить летом в другой университет: втроем мы шерстили списки московских вузов, справлялись о вступительных и размышляли, стоит ли Пете сменить профессию. Думали, как устроить его на работу, как подкинуть идей, как подбодрить. Но как отмазать от армии, даже в голову никому не пришло! Не вспомнили про это ни друзья, ни родители. Сейчас это все показалось чудовищной тупостью.