Я предложил Воронцову взять что-то из моих вещей. Он порылся в шкафу, выбрал старую голубую рубашку и ботанский свитер с елками.
– Я завтра верну.
– Если нравится, оставь себе. Я в этом выгляжу как задрот, а тебе нормально.
Что все-таки случилось под утро? Что?
– Ты ночью вставал? – не выдержал я, когда мы шли к метро. Был выходной, в центре мы встречались с Ясной и Тимуром.
– А ты не помнишь? Я открывал окно, пришлось лезть через тебя.
Это ничего не объясняло.
В моей одежде и с разбитой губой он выглядел так, будто его подкараулили старшеклассники и избили за гаражами за пятерку по алгебре. Ясна не разделяла моих ассоциаций. Они с Тимуром молча слушали признания Воронцова, бледнели, и на их лицах проступал ужас.
– Ты что, шутишь? И ты не собираешься никому об этом говорить? Никуда заявлять?
– Да не будь же такой наивной! – огрызнулся Петя. – Куда заявлять, в полицию? Мне понадобится бабло и связи на разбирательсто. У меня нет ни того, ни другого. У меня даже родителей нет, никто не сможет мне помочь. А у твари есть всё. Его давно могли посадить, стопудово я не первый.
– Нет, но…
Пока они спорили, Тимур отстал и потянул меня за рукав, я обернулся.
– Когда я учился в школе, случилась похожая тема с одним преподом.
– И что?
– Да все просто, мы устроили самосуд. Ты знаешь, как выследить этого мудака?
Крутой мужик Тимур. Мне понравился его подход. Это сейчас он был модным и ревностным ценителем фотографии, а в школьные годы мог бы спокойно лупить Воронцова за гаражами.
– Слушай, это не вариант, – прозвучал ответ супергероя.
– Зассал?
Ну, в принципе, да.
На этих словах мы подошли к Манежу, выбросили стаканы из-под кофе (неотъемлемая часть образа Тимура: фотик, стакан из «Старбакса» и разбитые костяшки от назначенных кому-то пиздюлей) и потащились к гардеробу. Паоло Роверси встретил нас толпой опрятных бабуль и парочками хипстеров, еще прочнее в тот год занявших нишу в изобилии столичных субкультур.
Как и чем помочь Воронцову? Возможно, мои родители смогли бы что-то сделать… Необходимо было выдернуть себя из дурацкого состояния бессилия, покорности. Надо было взять себя в руки. Очнуться. Несмотря на то что произошедшее все еще виделось мне чем-то выдуманным, как и вся гребаная жизнь Воронцова. Куда ни ткни – сюжет для желтой газетенки.
– Ясна… Ясна! – Его возглас донесся до меня словно издалека. Я стоял в очереди за билетами и даже не сразу сообразил обернуться. Воронцов расталкивал старушек, а потом с размаху упал на колени, скорчившись над темным комом Рыбкиного платья, над россыпью ее волос.
– Тс-с, не паникуй, – шепнул мне Тимур и потащил туда же сквозь толпу. – Она просто потеряла сознание.
Глава двадцать вторая
«Ее голова лежала на моей руке. Я тут же углядел в ее облике след кисти Уотерхауса, словно передо мной была реинкарнация одной из его излюбленных моделей. Что-то липкое, до неконтролируемого озноба теплое мазнуло по коже с той стороны, где пальцы касались темно-рыжих волос, но я не двигался, держал руку на месте и взгляд старался делать спокойный. А перед глазами вставала красная пелена, как будто не глаза, а моя рука видела цвет. Я сжал зубы, до крови прикусил язык. Но все еще не двигался. И все еще изображал спокойствие, как будто это могло что-то исправить. И пытался вспомнить, на какой картине английского прерафаэлита изображена девушка в таком же ракурсе.
Она давно очнулась и смотрела куда-то в сторону. Вот как так стало, что именно эти черты врезались мне в память? Именно ее странные, если задуматься, неправильные черты? Очень короткая растрепанная челка со своевольным завитком с правого края. Несимметричные брови, из-за которых она не нравилась себе на фотографиях: одна уголком, другая полукругом. Губы с надломом, с обветренной кожей. О, губы – это вообще вселенское зло, если ее послушать: когда улыбаешься, они делают вот так, когда разговариваешь – вот так… Под глазами синяки. Что там еще? Я рассматривал ее побледневшее лицо и думал о том, что Роверси, на которого мы пришли, снимает точно такую же красоту. Там, по залу за стенкой, сейчас ходят недовольные посетители и кряхтят от вида обнаженных, честных, несимметричных тел. Я хотел привести туда Ясну, она бы оценила. Но вместо этого сидел на ледяном полу, держал ее и ощущал липкое… красное…»