Поиск работы теперь был для Воронцова первостепенной задачей. Как назло, в агентстве моей мамы не нашлось ничего подходящего, а все мелкие подработки на выставках я уже никак не мог ему уступить: я тратил эти деньги на Ясну и где-то в глубине души подозревал, что трат станет только больше… Тот книжный, где Воронцов до этого подрабатывал месяц или два, платил сущие копейки за пятидневку, поэтому лучшим вариантом оставалось кафе на Патриарших, куда Люда смогла устроить его на время бариста.
Я сидел на кухне в квартире Ясниных родителей и заставлял себя думать о том, как еще можно помочь Пете. Насильно направлял туда мысли, но они тягуче соскальзывали обратно к происходящему. Я непроизвольно сжимался от криков. Никогда до этого не видел Рыбку в таком состоянии. Хотел встрять в спор, но не успел даже набрать воздуха в грудь, как она повернулась и злобно прошипела: «Молчи!». Я послушно забился в свой угол, делая вид, что вовсе не собирался возражать, и отхлебнул горячего чая. Нёбо и язык тут же защипало, я удержался, чтобы не выругаться.
– Мне. Не нужна. Химия.
Она щурила глаза, в которых стояли холодные злые слезы. Ее отец зачем-то пытался строить из себя властного тирана и бросался гнусными шаблонными фразочками вроде «Да мне какое дело!».
– Мне! Не нужна! Химия!
Я повторял ее слова одними губами, но не мог в них поверить.
– Но, Ясночка, врач сказал…
– Химия не лечит от рака. Она только продлит мне жизнь. Чертовых три лишних месяца, – процедила она, – с лысиной на башке, с бесконечной рвотой, с бесконечными больничными кроватями и утками. Шикарные три месяца! Всегда о таком мечтала.
– Но…
– Да не нужно мне это! Это не жизнь! У вас что, есть лишние деньги? – Она снова перешла на изможденный, надрывный крик. – Дайте мне их, а? Отдайте, я потрачу их на дельфинов – да, поеду плавать с дельфинами. Буду плавать с дельфинами весь месяц, каждый день подряд.
– Ну-ну, тихо-тихо, успокойся. Валерий Геннадьевич сказал…
– Валерий Геннадьевич не умирает от рака!
– Лена, отстань от нее, она не понимает, что говорит. Вот посмотришь, будет еще сама просить…
Его слова что-то надорвали во мне, и я резко встал. Сама будет просить? А повод для шантажа нельзя найти получше? Жаль только, что никто даже не заметил моего жеста. Я нелепо помаячил в углу и сел обратно. Отчасти я, конечно, был на стороне ее родителей. Я бы тоже первым делом выбрал то, что принято выбирать первым делом. Я всегда так поступаю. Я правильный герой. Но вот откуда в моей жизни взялась эта маленькая марсианка? Откуда она взялась в жизни этих вот взрослых? Что за урок подкинула им судьба? Урок, который они не усвоили, конечно. Но у меня еще был шанс. Я должен был поддержать Ярославну. Она знала, что правильно. Сейчас только ее голос был важен. Дельфины так дельфины.
У себя я пытался создать для нее лучшие условия. Ходил на цыпочках и приносил все, что попросит. Первые два дня после скандала с родителями она плакала по несколько часов подряд.
– Ну ты же понимаешь, почему я не хочу на химиотерапию?
– Конечно, понимаю.
– Но почему они не понимают, Игорь?
Потому что речь идет о твоей жизни. Потому что они будут до последнего надеяться, что тебе можно помочь. И я тоже буду до последнего надеяться. Я верю, что ты согласишься на эту химию. А потом выздоровеешь.
Она плохо ела, выглядела усталой и сонной. Приходила из университета и могла тут же заснуть, даже не успев раздеться.
Мой диван теперь всегда был разложен, появились вторая подушка и два комплекта постельного белья из «Икеи»: одно разноцветное – Ясна сказала, что этот узор называется «огурец», и другое серое с тонкой полосой сбоку. В шкафу лежали ее вещи. Мне от этого было спокойно и тепло. Кажется, я никогда не считался прирожденным холостяком. Мне не нужна была какая-то мифическая свобода и одиночество. Мне нужна была девушка. Чтобы она обращалась с моей комнатой как со своей. Разбрасывала одежду, доверчиво ставила блокноты с рассказами на одну полку с моими книжками, знала пароль от моего компьютера и переписывалась с Петей на «Фейсбуке» от моего лица.
Послеполуденный свет падал в комнату, тень от рамы крест-накрест зачеркивала до смешного простое домашнее счастье: разложенный диван, рябое одеяло, на котором теряется все, что случайно оставишь, кота и спящую девушку. Я достал фотоаппарат и несколько раз сфотографировал Рыбку – в джинсах и полосатом свитере, с Маринкиным котом в ногах. Лежала она не очень естественно, словно надломанная фарфоровая кукла, это придавало кадру какую-то тревожную динамику.