Но однажды боли стали настолько сильными, что она почти забылась в беспамятстве и согласилась на лекарства. Родители поместили ее в хорошую клинику, где тут же, помимо обезболивающих, был назначен курс химиотерапии.
Я вышел из метро, слегка трясущимися руками открыл карту, чтобы посмотреть, как ехать своим ходом. Увеличил масштаб: вот появились очертания домов и нежилых построек. Такие карты рождали одну-единственную ассоциацию – вытянутые, т- и г-образные дома напоминали фигурки тетриса, и я мысленно пытался сложить их в один большой блок, который, по законам игры, должен исчезнуть.
Когда я добрался, у больницы уже парковалась мама – в этот раз она вызвалась навещать Ясну со мной, и мы вместе вошли и поднялись на нужный этаж. Впервые я чувствовал себя чуть более важным… более опытным, чем она. Мой шаг сам собой становился решительным и широким, мама шла следом, и я лишь по дробному перестуку каблуков понимал, что она пытается за мной угнаться. У палаты я остановился, выдохнул и открыл дверь. Кажется, я даже заранее придумал, что сказать Ясне. Зачем-то прокручивал и проигрывал в голове предстоящий час в больнице и нашу беседу.
Палата начиналась крошечным коридорчиком, и только потом открывалась достаточно просторная, светлая комната с одной кроватью, теликом в углу и наполовину прокапанной капельницей. И да, на кровати никого не было, только смятое одеяло говорило о том, что недавно тут все-таки лежал человек, да прозрачные проводки сиротливо болтались возле металлической лапы капельницы, словно их кто-то наспех выдернул перед побегом. Я недоуменно замер и переглянулся с мамой, на лице ее читался немой вопрос. Хотелось выдать хоть какое-то предположение, но этого не понадобилось. Звук донесся из туалета, куда вела белая дверь в полутемном маленьком коридорчике.
Ярославну рвало.
Сначала у меня перехватило дыхание и что-то черное опустилось на глаза, но уже через секунду я взял себя в руки, молча указал маме на стул в углу, а сам, заметив на тумбе испачканную Яснину чашку, принялся мыть ее в раковине. Старинный тонкий фарфор невесомо звенел под струей воды, казался бесплотным, словно это был лишь фантом чашки, и именно этот фантом мы когда-то отрыли на блошке возле забытой всеми богами и людьми железнодорожной станции.
Невозможно было мыть чашку бесконечно. Пришлось выключить воду, и в резко обрушившейся тишине я вновь услышал, как Ясна за стеной закашлялась. Я бросился в коридор и толкнул дверь туалета.
Ясна стояла, слегка нагнувшись над унитазом. Бледные худые руки птичьей хваткой вцепились в лицо, она отчаянно, почти беззвучно, но с непроизвольными стонами плакала, плечи ее тряслись, тонкие пальчики были похожи на прозрачные проводки капельницы, а вся она сама – на невесомый фарфор. Я помню и ее белую футболку в узор из мелких синих звезд… И все те же пижамные штаны, в которых она когда-то нас встретила у себя дома… Помню, как потянулся к ней и погладил по спине, чувствуя каждый выступ позвоночника.
Она вздрогнула и обернулась.
– Петя? – вырвалось у нее еще прежде, чем она смогла вытереть слезы и понять, что это я. К прорве неназванных чувств во мне добавилась боль от того, что она почему-то нас спутала. Почему-то назвала его имя. – Ой.
– Тебе плохо? – Я втиснулся в туалет, она поспешно нажала на кнопку смыва, прижалась ко мне и зарыдала, пытаясь что-то объяснить, пробубнить мне в плечо.
– Я так не хотела этого… Ты видишь, что теперь происходит…
Так, дыши, дружище. Ну, как мы там собирались себя вести? Мужественно, спокойно…
– Зачем они это со мной сделали… Неужели так лучше? – После каждой фразы она чуть приподнимала лицо, чтобы вздохнуть, хватала воздух по-детски округлившимся ртом и снова заходилась в спазмах плача. Она держалась из последних сил. Пыталась рассуждать о смерти и относиться к ней философски. И меня уговаривала. А теперь сдалась. Билась – крошечная, как синица, истерзанная, истощенная ― о высоченную, никем еще не покоренную стену первобытного страха. Наконец-то позволила себе это… Позволила бояться, просить о помощи, цепляться за жизнь. Я изо всех сил сжимал ее в руках. Так крепко, что и сама смерть не вырвет. – Я чувствую, как все заканчивается… Они уговорили меня на эту гадость… А сами сбежали! Меня рвало весь день, господи, весь день. Как будто всеми внутренними органами! Конечно, им очень трудно это выдержать. А мне как?
– Все пройдет. Все пройдет, тебя ждут твои дельфины.
За это время я осторожно вывел ее из туалета и завел в комнату. Она тут же направилась к раковине, потянулась за зубной щеткой и тут вдруг заметила в отражении мою маму, сконфуженно сидящую в углу.